Моментально.
Лицо — как камень. Ни следа сарказма, ни притворной вежливости. Только хищный оскал и глаза, в которых — ни капли души.
— Ты совсем охренел, сынок, — его голос стал низким, почти рычащим. — Привел в мой дом эту мразь, дочку Френка. Думаешь, я не узнаю?
Он подошел к бару, плеснул себе виски. Выпил, не закусив. Ни дрожи. Ни эмоций. Только ярость, которая нарастала в нем, как ядовитая пена.
— Ты ведешь себя, как баба. Как шавка, которой дали кость. Влюбился, что ли? — он зыркнул на меня из-под лба. — Я тебя таким не растил.
Правда, ты вообще не растил. Только бил. Учил выживать. Учил убивать.
Я молчал. Знал: если сейчас встряну — он взорвется.
— У тебя на руках Флорида. Мои контакты. Моя власть. Мое имя, мать твою. А ты приводишь в дом врага. И еще без синяка на теле. Я тебя спрашиваю, — он резко шагнул ко мне, — ты ее трахнул?
Я вскинул бровь. Улыбнулся. Нарочно. Холодно.
— А тебе отчет нужен?
— Нет, сынок. Мне нужно знать, в какой момент ты стал слабым.
Он резко подошел ко мне ближе. От него воняло дорогим алкоголем и смертью.
И я впервые за долгое время поймал себя на мысли — если он прикоснется к ней хоть пальцем, я его закопаю.
И даже не моргну
— Ну? — он первый нарушает молчание. — Она как?
Я закатываю глаза. На автомате.
— Громкая, — бросаю. Холодно, почти лениво. — Поначалу пыталась драться. Потом умолять начала. Классика.
Он усмехается. Противно. Гнилостно.
— Сучка с характером? Приятно. Мне такие нравятся.
Я подхожу ближе. Беру стакан. Даже не смотрю, что пью. Главное — не убить его прямо сейчас.
— Ты хотя бы в нее кончил? — продолжает он.
Я хмыкаю, глядя на него поверх стекла.
— Думаешь, я держал себя? Она ведь специально для этого и есть. Дочка врага — не больше. Чужое имущество.
Он кивает, довольный.
Как пес, которому кость кинули.
Кто теперь из нас шавка?
— Наконец-то, мать твою. Ты стал думать башкой. Ведь надо быть зверем. Без жалости. Без пощады. Слабость нас убивает.
Я не отвечаю сразу. Слишком много хочется сказать.
Слишком много не могу.
Я сел. Спокойно. Стекло в руке, как оружие.
— Я взял ее не просто так, — говорю, глядя ему прямо в глаза. — Это не ради удовольствия. И не из-за мести.
Он приподнимает бровь.
— Ну?
— Просто для кайфа.
— Черт. Наконец-то. Ты начал действовать как О’Мэлли.
Он пьет. Взгляд становится холоднее. Скучающий.
— Но эта шлюха больше не нужна. Возвращай ее. Пусть сопляк-отец увидит, в каком она состоянии. Или продай. Найдется тот, кто оценит. Вроде ей интересуется сенатор.
Я не отвечаю. Просто смотрю.
Он замечает паузу.
Понимает.
Снова усмехается.
— Или ты вдруг привязался к ней, сынок?
Я кладу стакан на стол. Медленно. Без эмоций.
— Она — ресурс. Я ее использую, пока полезна. Потом решу, что делать.
— Ммм. Слово за слово — и ты мне начинаешь нравиться, — говорит он с фальшивой теплотой. — Только не забывай, кто ты. И откуда. Мы не любим. Мы пользуемся. Мы берем. И если ты сломаешься — я сам ее заберу. Понял?
Он резко подается вперед. Взгляд — как нож.
— Понял, блядь.?
Я тоже подался. На пол-лица от него.
Холодный. Как лед.
Голос ниже.
— Понял.
Мы замираем. Оба.
Два хищника. Один — старый, умирающий. Другой — моложе, но с голодом в глазах.
Тишина режет по ушам.
Он откидывается в кресле. Улыбается. Без радости.
— Будешь мне перечить — сдохнешь.
Я медленно поднимаюсь с кресла.
— Не доживешь.
Разворачиваюсь к выходу.
Каждый шаг — сдерживаемый гнев. Я знаю, что он смотрит мне в спину. Слишком долго. Слишком тихо.
Но если сейчас повернусь — сорвусь.
Рука на дверной ручке.
Он бросает напоследок:
— Передай эту сучку отцу или сенатору. Пусть уже с ней разбираются они. Она не наша забота.
Я смотрел на него.
Долго. Без эмоций.
Один вдох — и я бы вогнал стакан ему в глотку.
Но не сейчас.
Слишком рано.
И тут — тихий звук.
Не скрип, не хлопок — движение.
Шорох. Легкий, короткий. Как будто кто-то отпрыгнул от двери и прижался к стене.
Шаг. Потом второй. Потом — тишина.
Я замер.
Слушал. Кто-то подслушивал? Такие мягкие шаги. Кейтлин или Эмили?
Если это Эмили, то она не вошла. Не вбежала. Не закричала.
Хорошо. Значит, умная.
Или слишком испугана, чтобы лезть.
Мне было плевать.
Серьезно.
Я не собирался оборачиваться, оправдываться или объяснять, что каждое слово — было грязным щитом.
Я открыл дверь.