Извозчики с Лангли-Лейн оставались моими друзьями. Я была так одинока, что радовалась даже минутным разговорам с ними. Мои кошки лоснились от сытости. Старатель вырос так, что уже с трудом походил на котенка и начал проявлять свою независимость от кошки. Иногда, чтобы нарушить долгое молчание, я разговаривала с ними. Стояла сильная жара. Говорили, что под Джилонгом горят кустарники. Один кучер чуть не сгинул там, по крайней мере он так рассказывал на Лангли-Лейн.
Каждый раз, когда Ларри приезжал в Мельбурн, он заходил навестить меня. Но это были скорее краткие визиты вежливости, так как в отсутствие Адама он боялся, что по этому поводу могут пойти сплетни. Наши встречи сильно отличались от прежней непринужденной атмосферы приисков, и это меня очень огорчало. Отношения сделались почти формальными. Теперь Ларри усаживался обычно на краешек стула и неловко держал перед собой чашку с блюдцем. Мне приходилось чуть ли не вытягивать из него новости о Балларате и обо всех на Эврике. «Все по-старому», – отвечал он сводящим с ума тоном человека, который уверен, что один день ничем не отличается от другого.
От этих коротких встреч мне становилось только еще более одиноко, я начинала скучать по Магвайрам и по всем нашим на Эврике. Я чувствовала еще большую скуку, когда вспоминала, какими насыщенными и полными были те дни. Как бы я хотела, чтобы в дверях появился вдруг Бен Сампсон и бросил на мой добела выскобленный стол тяжелую бухгалтерскую книгу! Мне хотелось, чтобы в мой аккуратный мир, где царила женщина, ворвался мужчина. Мне очень не хватало Адама.
В то утро я еще лежала в постели, полусонная от жары, которая, казалось, никогда не оставит наш затерявшийся среди высоких зданий домик. Давно пора было вставать, но зачем? Кошки запрыгнули ко мне на кровать, мне было жаль прогонять их. Старатель тыкался в меня носом, напоминая, что время завтрака давно прошло; Ночка же оказалась более терпеливой, она мирно разлеглась на солнце, которое уже сильно нагрело постель. Я лениво потягивалась, прислушиваясь к голосам извозчиков на аллее, грохоту огромных телег, крикам мужчин, которые грузили на них охапки сена. Вот и еще один день без Адама.
Вдруг я различила другой голос, такой знакомый и любимый. Я откинула одеяло, сбросив удивленных кошек на пол, и босиком помчалась к двери. Дверь распахнулась.
– Кейт!
Я зарылась в ее локоны, которые пахли одеколоном и щипцами для завивки. Над моим ухом гудел ее низкий голос:
– Ну вот! Чего же ты плачешь, Эмми? Или ты мне не рада?
Она увела меня подальше от открытой двери и любопытных глаз во дворе.
– Я вижу, у тебя тут есть друзья, – продолжала Кейт. – Прямо сторожевые псы какие-то. Я еле к тебе пробилась. Представь, они еще спрашивают, что мне от тебя нужно…
Я усадила ее в большое кресло Адама, а сама засуетилась возле плиты, чтобы вскипятить чайник. Я то и дело с удивлением оглядывалась на Кейт, едва осмеливаясь поверить, что она здесь. Ее шляпка сбилась, а платье намокло от пота. Вокруг Кейт терлись кошки, но она была так счастлива, что не замечала их. Кошек Кейт не любила.
Затем я вернулась и, еще раз обняв ее, уселась возле нее на корточки.
– Ах, Кейт, я так рада тебя видеть! Я ужасно по всем вам скучала. Почему вы здесь? Неужели бросили Эврику? Ларри ничего не говорил…
Волнение, которое она до сих пор пыталась сдерживать, прорвалось наружу:
– Золото, Эмми! Вот почему мы здесь! Я так и присела на пятки:
– Даже не верится! Кейт рассмеялась:
– Веришь или нет, а это так. Мы нашли самородок, один из самых крупных на Эврике. Пятнадцать сотен двадцать унций весом. Нам заплатили за него по три гинеи за унцию. А потом мы продали еще свой участок за тысячу пятьсот фунтов. Так что теперь мы богачи!