Мужчина пораженно вскинул бровь, едва ли не присвистнув.
— А потянешь ли ты такую сумму? Дороговато оцениваешь дочь мою, не уж то полюбилась так? — недоверчиво скрестил он руки.
— Полюбилась… Да только мучать ожиданием ее не смею я. Коли жив буду, отплачу златым. Заберу ее у Вас. Коли не вернусь, пусть пойдет за того, кто по сердцу ей будет. Ну что, могу я рассчитывать на ваше слово?
— Можешь. Вот только и я на твое должен рассчитывать. Мужчина, давший обещание, обязан его исполнить. И смерть твоя не избавление от него.
Господин Ховард поджал губы и упрямо стал ожидать ответа.
— Что ж, тогда держите монету поближе к сердцу, да не спускайте глаз с дочери, — уверенно проговорил Лейн.
Мужчина кивнул ему, а сам спрятал деньгу в руке, подальше от людских глаз.
Что ж дело сделано, и на душе теперь легче. Монетой тот не станет раскидываться, если кто предложит больше. Теперь она весит столько, что и сотня мешков с золотом не перебьют ее. Тяжела она от бремени данного обета. И Лейну ничего не останется только как вернуться обратно. Он не просто дал обещание отцу Астрид. Он сказал смерти нет. Лейн снова тронулся и больше уже не останавливался.
Глава 8. Война
На западных землях было не спокойно. Алое солнце там окрашивало небо кровавыми лучами. А ночное светило пряталось в чернеющих тучах, зависших над полями и горами, словно зверек в своей норе. Ночи были темны и холодны, а предрассветные лучи были совсем неприветливыми и холодными, отрезвляя не хуже колодезной воды. По осени все чаще опускались ледяные туманы, в которых не видно было ни зги. Сырая земля казалась холоднее и тверже могильной плиты, когда воины с трудом пытались согреть свои кости возле огня. И чашка едва ли теплой похлебки была дороже любого золота в твоем кармане. Здесь были иные желания. И до боли простые мечты. Дожить хотя бы до рассвета.
Его воспоминания уже давно смешались друг с другом, он и не помнил их начала и конца. С трудом порою вспоминались его первые дни в армии. Ранняя зима тогда пришла незваной гостьей в те края. Война была в самом разгаре и только снежные завалы защищали их лагерь от лагеря противника. В такие морозы никто из сторон не совал носа друг к другу. Каждый отсиживался у костра в своем лагере, да по ближе к спине соратника. Но вот бураны стихли, а небо посветлело. Теперь противники были как на ладони. И помнится ему как в схватке первой не чувствовал он холода, как жар окутал тело, словно кокон. Он помнил только бешенный стук сердца и лязг стальных клинков повсюду. Спросил бы кто его в тот день после битвы о том, чего стоило ему просто стоять на своих ногах, да отражать атаку. И он бы не нашел ответа. Тогда и страх ему стал роднее всех близких. Ведь долго еще жил он с ним рука об руку, пока не научился видеть и принимать смерть каждый день. Пока сердце его не очерствело, а рука не заледенела, привыкшая пронзать мечом чужие такие же очерствевшие сердца.
Он помнил как раз разом смывал то снегом, то дождем кровавые разводы с лица и одежды. Как огрубели его руки, привыкшие держать свой меч. Он помнил, как теплым летом посмотрев на водную гладь, не узнал своего отражения в нем. Его светлые волосы были коротко острижены, маленькие морщинки тронули усталые глаза, в которых застыло тяжелое бремя. Он виделся себе загнанным зверем, уставшим и обессиленным. Война съедала его рассудок и волю. И только редкими темными вечерами его шершавые пальцы нежно гладили янтарь на шее, вырывая из глубин воспоминаний ее лицо. Застывший прощальный взгляд, направленный в его спину. Однако не потерявший надежду. Он ведь ей обещал вернуться, а значит нужно сдержать слово. Там матушка молитвы говорит ночами, там девушка любимая тоскует, и он обязан выжить ради них.
Зеленоглазка не прогадала, подарив ему оберег. Лишь благодаря нему он еще помнил кто он такой, и лишь благодаря ему, наверное оставался жив. Лейн много раз был на краю от смерти, когда острие лезвия проносилось почти у самой его шеи и груди. Он и сам не понимал, как оставался жив — как будто крылом незримым кто его оберегал. Иль может правда магия какая запечатана в кулоне, он был готов и этому поверить. Однако ежели и так, то что с того, ее любви он не предаст, пусть хоть взаправду будет ведьмой.
Как на зло в первый год войны он потерял свою лошадь, кобыла переломала ноги, когда угодила в оползень на краю приграничного леса. И теперь у него был иссиня-черный с отливом мерен на замену ей. Красивый конь имел длинную гриву и мохнатые копыта. Лейн забрал его с очередной разграбленной фермы. Конь одиноко вышагивал возле некогда бывшей каменной конюшни, перепрыгивая разломанные каменные стены. Видно было что питомец породистый из некогда знатной семьи. Жалко было его бросать там одного. Решил себе взять, воспитать. Вот только конь был не настроен на знакомство по началу. Пришлось его оседлать самым примитивным методом без седла, как это делали испокон веков его предки. Только после того, как этот оголтелый мерен проносил его добрых полчаса по округе, питомец видно решил, что этот непойми откуда взявшийся незнакомец достоин назваться его новым хозяином. И теперь у коня было имя. Его звали Буран — под стать его характеру.