Барнаба с большим вниманием выслушивает непрошеных гостей, задает вопросы, старается узнать, кто направил покупателя… А потом как начнет честить и посылать куда подальше…
Мы с Гоги свернули к дому нашего приятеля Бидзины. Мать его вышла на веранду: нет, говорит, Бидзины дома. Мы обошли двор, смотрим, Бидзина пристроился на ступеньке лестницы и… Нам стало неловко — у меня даже уши запылали. Мы испугались, как бы он нас не заметил, и удрали. Не знаю, правда ли, но ходят слухи, будто Бидзина стихи сочиняет… На что человек время тратит! Сыграл бы лучше с нами партию в шахматы! Раньше не бывало с ним такого, гостеприимным считался, а в последнее время, как надумал стихи сочинять, пропал человек!
Идем с Гоги, думаем, к кому бы еще заглянуть.
— Скажи мне, Рати, — говорит вдруг Гоги, — ты Лелу больше не любишь?
— Люблю, только… Эх!
— Почему не объяснишься?
— Она не бывает на Алазани, меня в деревне нет…
— И ни разу не признавался ей?
— Ты что! В день три раза объяснялся, все равно ничего не получается! Говорит: «Не люблю я тебя!»
— А ты что?
— «Как же быть, говорю, что я могу с собой поделать?» А она: «Ну и люби, кто тебе мешает!» Такой чудачке двадцать тысяч раз надо объясниться, иначе не заставишь себя полюбить!
— Крепкие у тебя нервы!
— А ты как думал! Позволить ей сказать, что я уже отступил? Пускай только не пообещает полюбить меня, изобью ее братца! Ух, ну и жара! Пошли к нам.
— Не думал, что у тебя такой твердый характер! Пошли лучше к нам.
— Ладно, пошли. А почему ты о себе не расскажешь?
— А что о себе рассказывать?
— Тебя любит Зизи, знаешь про это?
— Правда?
— Клянусь! Сама мне сказала: намекни ему, говорит, интересно, что скажет.
— Это называется, намекнул?
— А как надо было сказать, по-твоему?
— Постепенно подготовить меня, между прочим… Зизи, говоришь? Да она ж по пояс мне!
— Что вы тащитесь? — услышали мы вдруг. Это отец Гоги, дядя Дато, крикнул. — Поживей не можете?
А мы и не заметили, как во двор к ним зашли.
— Где пропадали? — спрашивает мать Гоги.
— На рыбалке были, тетя Сона.
— Воображаю, какой у вас улов, — смеется дядя Дато. — По вашему тощему виду сразу скажешь — крепко проголодались! Сона, накорми-ка ребят поскорей…
15
И снова мы с Мерцхалой в тени известного вам орехового дерева. Все тут сегодня, весь народ собрался. И дядя Гиорги, и Лексо, и наш бригадир — тот самый, что кричит, надо или не надо. Дядя Сико поздоровался со мной за руку.
— Премного тебе благодарен, Рати, за работу. Уважил ты меня, очень уважил, прямо сказать — выручил! Пока земля носит, хвалить тебя не устану. Упаси бог от беды, но, если понадобится что, нужда будет какая, не стесняйся, ты теперь мне как сын родной!
— И я хотел то же самое сказать, Сико, — начал агроном. — Очень мы тебе все благодарны, Рати! И бригадир доволен тобой, правда, Лексо?
— Верно вы говорите, обязал он нас и уважил! А теперь пусть Никора скажет свое слово! Рати как-никак врача к нему привел, ногу вылечить помог!
Все захохотали.
— Пропади он пропадом! — рассердился Никора. — Видеть не хочу бестолкового! Вы его расхваливаете, а спросите-ка меня! По деревне пройти не могу, все насмехаются!
— Кто это смеет над тобой смеяться? — возмутился дядя Сико. — Скажи, кто? Жизнь заставлю того клясть! Почему молчал до сих пор?
— Не решался сказать.
— Ладно, об этом после поговорим! — И опять повернулся ко мне: — Рати, с сегодняшнего дня можешь бегать и играть сколько хочешь. И хлеб собрали, и виноградники опрыскали. На днях аванс начнем выдавать и тебе тоже отсчитаем.
Сказать, что я не обрадовался, так вы же не поверите!
Солнце клонилось к закату, и я собрался в путь. Заехал в наш виноградник. Отец лозы окучивал. Дай, говорю, помогу тебе. Смеется — иди отдохни! Я накосил немного травы Мерцхале у дороги и прилег вздремнуть.
А вечером еду домой и окликаю всех:
— Здравствуй, дяденька!
— Расти большой, Рати! Домой катишь?
— А куда еще!