Мосты, мосты…
Поезд набит битком, на сиденьях людей больше, чем мест, а вдвое больше народу стоит в проходе! Когда мы сели в вагон, он был почти пустой, а в пустом вагоне, сами знаете, и мест свободных полно, и мы устроились очень даже удобно.
Поезд мчится по Алазанской долине. Сломя голову несутся навстречу нам телеграфные столбы, на перекрестках — будки, а потом — мосты, мосты, большие, маленькие. За окном вагона оцепенелая от зноя равнина, а дальше за ней — устремившиеся к небу снежные хребты Кавказа.
В вагоне гул, все говорят! Чего только не узнаешь, если вслушаешься, — новости и анекдоты со всего света! Отец тоже смотрит в окно, молчит, задумался. Я вспоминаю вчерашний вечер.
Отец вернулся из поездки веселый, довольный. В хорошем настроении он бывает часто, но в этот раз его веселое настроение имело для меня совсем особенное значение. За ужином он даже веселился.
Мама удивилась.
— Интересно, — говорит, — чему ты радуешься?
— Радуюсь, потому что печалиться нечего! — заявил отец. Вид у него был очень довольный.
— Гонишь мальчика из дому и еще радуешься?
— Из дому я никого не гоню, а куда отправляю, очень даже хорошо знаю!
— Здесь он хлеба взять себе не может из шкафа, так разве присмотрит он за собой среди чужих людей?
— Присмотрит.
— Присмотрит! Как сбежит на другой же день да вернется, послушаю, что тогда скажешь.
Сестра моя весь вечер была грустная. У Михо наворачивались слезы. У бабушки тоже были мокрые глаза.
— Смотри, Гио, — говорила она мне, — не давай матери повода бранить отца.
…Утром, когда мы отправлялись на станцию, бабушка снова повторила:
— Смотри, Гио, не сбеги, не давай матери повода бранить отца.
А Гела, прощаясь со мной, сказал:
— Одного оставляешь на растерзание?
— Езжай со мной, если хочешь!
— Пустят меня, как же!
Джумбер дал мне новенький карандаш и наказал:
— Приедешь на место, поточи карандаш и подробно доложи, как тебе там понравится. Понял? Через три дня буду в Тбилиси, адрес мой знаешь?
— Ясно, знаю!..
— О чем задумался, сынок? — прервал мои воспоминания отец, кладя руку на плечо. — Может, переживаешь, что покидаешь дом?
— Об этом раньше надо было спрашивать! — чуть не сердито ответил я. — Что я, по-твоему, совсем тронутый, неужели не стану скучать без мамы?
Больше отец ничего не спрашивал, достал газету и нехотя раскрыл ее.
Не знаю, куда меня везет отец, что он мне уготовил? Правда, он упомянул при мне то ли школу, то ли училище какое-то, но я толком не расслышал. Переспрашивать не стал — все равно не скажет!
Через три часа мы были уже в Тбилиси. Отец оставил меня с вещами на перроне, а сам пошел брать билеты. Тут-то я и расстроился — думал, мы в Тбилиси останемся, а он вез меня куда-то дальше… Куда же?..
Через минут десять мы сели в другой поезд. Отец, видно, заметил по моему лицу, что я недоволен, и смилостивился:
— В Гори едем.
— Посетить Дом-музей Сталина, — сострил было я.
— Обязательно. А впрочем, могу сказать: нам придется еще дальше ехать, за Гори.
Он совсем озадачил меня.
Поезд все не отходил, и я стал разглядывать вокзал. Удивительно, как будто одни электропоезда ходят, а все равно кругом запах мазута.
Меня отец высмеивает: бездельник ты, говорит. А интересно, что он думает о верзилах, что снуют по перрону с корзинами в руках — торгуют горстью конфет и булочками? Нечего сказать, мужское занятие! Кто же они, если я бездельник!..
Тронулся поезд, и у меня засосало под ложечкой. Не подумайте, что я трус, но все же что со мной будет, когда отец распрощается и вернется домой в деревню? Кто знает, к каким людям я попаду, как я себя почувствую один среди чужих? Эх, лучше было бы мне шевелить мозгами и заниматься — сидел бы теперь спокойно дома! Да, есть над чем подумать, но отец и этого не дает мне делать.
— Что ты уставился на свои ногти, смотри в окно, к Мцхета подъезжаем. Погляди на Крестовый монастырь — Джвари, по ту сторону реки. Не подумаешь, что рука человека воздвигала этот храм.
— И в этом его достоинство? Всего-то?
— И в этом тоже. Я бы и о других сказал, но для тебя, кажется, излишне и это!
Ну вот, обругал, и все! Как будто мало мне того, что оторвал от родного дома!
— Когда я был твоих лет… — начал отец.
Если не прервать его — пропал я, пойдет наставлять.
— И твой отец был в моем возрасте: начинать, так с него начинать.
— Хорошо, начну с него. Когда мой отец, то есть твой дедушка, был твоих лет, он содержал семью в десять человек. И скотины много было, и за скотиной ухаживал, и за виноградником, и за своими младшими братьями и сестрами. А ты большой уже парень, а на уме одно озорство. Вспомни, чем занимался все лето, пока не отправил тебя в поле?