Дети спали, по Аристарху не спалось. Уже которую ночь напоминало о себе Жабье озеро — в низинке за садом. Там зарождались первые весенние оркестры. Лягушачьи.
Вот как бывает в жизни. Человек создает для себя нечто, на первый взгляд вроде бы великое, вечное, надеясь и мир поразить и самому обрести радость хотя бы на исходе жизни. А жизнь мудрее человека. Ее недостает, она отсняла свой миг и угасла, сожгла себя на собственном костре, который каждый человек разводит в самом начале, чтобы потом сгореть на нем. И тепло костра доброго человека долго еще греет других, а быть может, и никогда не угасает, и им волен воспользоваться каждый, кто не отбрасывает прочь тепло жизней, горевших до него, не ставит свою жизнь в центре вселенной, посреди безграничной галактики жизней. Одни лишь гелиотираны могут питать надежду, что вселенная, вся, без границ, принадлежит им. Они даже могут просуществовать какое то время в этом иллюзорном надмирье, убежденные, что они вечны, тогда как на самом то деле они такие же мотыльки однодневки, как и все остальные, разве что с большим или меньшим вкраплением на крылышках минорных цветов.
Аристарх считал себя простым смертным и потому прислушивался ко всему, созданному другим человеком, жившим здесь до него, словно бы грелся у разведенного им костра. Отворял оконце, выходившее на озеро, и слушал клич обновления. Первым начинал заводила (а может, заводилиха), потом смельчака поддерживало еще несколько голосов, а дальше вступал уже и весь оркестр, поражая слушателя не столь своей сыгранностью, сколь умением прерывать мелодию внезапными паузами для передышки.
И вот однажды ночью послышалась ему в этом оркестре скрипка. Аристарх не поверил, вышел из хаты, тихонько прокрался на озеро, чтобы, часом, не спугнуть скрипку, если та и в самом деле там окажется, а не почудилась ему. Сомнений быть не могло, оркестр играл в сопровождении скрипки, играл вдохновенно, как никогда, и главное — без этих своих виртуозных пауз. Аристарх обмер от изумления: верь он в духов, мог бы предположить бог знает что, а тут, затаясь у седого осокоря, думал, это какое то наваждение. Но скрипка и в самом деле звучала над озером где то совсем рядом. Аристарх отошел от осокоря и по тропке, вытоптанной в крапиве скотом, пошел на гать.
Там стоял скрипач и едва касался смычком струн. «Смереченко», — подумал Аристарх без всякого намерения отвлекать музыканта. Но у того, верно, было несколько иное представление о духах, и он, заметив неподалеку недвижимую белую тень, внезапно замер и, бросив оркестр на сложнейшей ноте, развернулся и во весь дух рванул через гать на тот берег, полоща штанинами. Аристарх засмеялся, узнав в скрипаче своего бухгалтера, который изо всех сил карабкался на кручу, забыв со страху, что одна нога у него короче другой. Аристарх побежал за ним и догнал уже на гребне кручи. Сильвестр дрожал, лицо у него перекосилось. «Тьфу ты, вот напасть!» А когда вернулись на гать, он пожаловался председателю, показав смычком на приумолкшее озеро: «Есть там несколько глухих тетерь, на острове. Но с ними уж ничего не поделаешь, это вечная беда всех оркестров. В ораториях, когда к засухе поют, их еще можно терпеть. А это ведь было адажио, минорная пьеса перед дождем, с постепенным ускорением темпа. Вот ты сейчас услышишь…» И он приложил к уху деку, тихо повел смычком… Аристарх стоял, почти физически ощущая, как душа у него испаряется и летит, летит куда то… Заводила на озере сразу же подхватил ноту, и тысячи, если не миллионы музыкантов подняли озеро на мелодию, исполненную дивной тоски. Смычок меж тем заторопился, он уже приплясывал по струнам, увлекая за собой весь оркестр. Одни только тетери врывались диссонансом в этот и впрямь божественный мотив, в котором слились воедино человек и природа. Полил дождь — на сады, на овсы, на ячмень, на самих лемков, наиболее чуткие музыканты умолкали один за другим, умолк и скрипач, только тетери все не угомонялись, дребезжали, словно они ставили этот первый весенний дождь в заслугу себе, и так было до тех пор, пока не подал голос коростель и не заставил их замолчать, заявив свое извечное право предвещать дождь, даром что песенка его столь нехитра и монотонна.
Аристарх возвращался домой восхищенный и умиротворенный, но в то же время и встревоженный чем то, он был почти уверен, что Сильвестр Макивка дал в ту ночь этот концерт для скрипки с лягушачьим оркестром неспроста. Но утром в Зеленых Млынах не обнаружилось ничего такого, с чем можно было бы связать появление скрипача па озере. «Причуды гения — только и всего», — успокоенно подумал Аристарх, смазывая рессоры для поездки в райцентр.