— А я яй! Самое страшное — эти записки…
— На записках почерк детский. Ну, как детский. И не один, а всякий раз другой. Вот что удивительно.
— Значит, их было много. Шайка.
— Ну, вы же сами понимаете, что взгромоздить тушу вола на балку один человек не может. Будь он хоть сам Архимед.
— Но ведь и мы с вами дали маху. Почему было не поинтересоваться, откуда мясо. И не прекратить это безобразие.
— В том то и дело, Лель Лелькович. Поэтому и лучше забыть обо всем.
Так они и не пришли к общему мнению. Когда Аристарх отвязал жеребца и выехал со двора, Лель Лелькович прошел на ток, где Ярема орудовал веником, постоял там несколько минут, горестно вздохнул и приказал:
— Ярема, зайдите в канцелярию!
— Сейчас или когда?
— Сейчас зайдите. Сейчас!
— Домету и приду. Дают нам молотилку?
— Дают на одну ночь. «Ярему Кривого», — улыбнулся Лель Лелькович.
— А когда?
— Я просил на сегодня.
Когда Ярема вошел, директор сидел за столом, ждал. Сторож приковылял к своему стулу в углу, но Лель Лелькович не предложил ему сесть, и сторож стоял навытяжку, опустив громадные руки.
— Скажите, вы раньше крали?
— Как вам сказать… Крал.
— Что?
— «Сальве» у вас крал. По одной каждое утро.
— Вы же не курите.
— Не курю. Но люблю держать дорогую папиросу за ухом. Для фасона. Чтобы дети видели, что я с вами дружу, и вы угощаете меня своими «Сальве». Авторитет, значится, для них, для курильщиков, словом.
— А еще что крали?
— А больше ничего. — Он подумал. — Нет, ничего…
— Ну, а коровок вам не доводилось?.. В Княжьем и еще в некоторых селах? — Коровок? Коровок доводилось. Так ведь это все «индусы». Это экспроприация, Лель Лелькович.
— Какая экспроприация? Откуда вы знаете это слово?
— А такая, что это частный сектор.
— Откуда вы знали, что это сектор частный?
— Мы с Макивкой всех тут знаем. На свадьбах когда то играли. Он на скрипке, я — на бубне, и еще третий был с нами, Ларион Стахов, на трубе играл, вы уже не застали его. Помер. От трубы.
— Лучше бы вам было умереть вместо него.
— А что, вам уже сказали?
— Аристарх сказал…
— А ему кто же?
— А ему Макивка…
— Сильвестр?!
— У нас одна маковка. Один Макивка.
— Кривой черт! Предал!
— Зачем же так? Скажите, вы были одни или с компанией?
— Один.
— Как же вы одни… могли?
— А вот как. — Ярема подошел к старинному книжному шкафу с томами сочинения Брэма «Жизнь животных», схватил его обеими руками и перенес из одного угла в другой. Под шкафом жила мышь, она спала, и Лель Лелькович вскочил, подкрался к ней, поймал за хвостик и вышвырнул через открытое окно.
— Вот и вся разница между вами и мною… — Ярема рассмеялся. — Я могу поднять шкаф, а вы только мышь!..
— А кто писал вам записки для потерпевших?
— Те, кто ел мясо.
— Дети?! — ужаснулся Лель Лелькович.
— Я же неграмотный… То есть не больно грамотный!.;.:
— Вы втянули в это дело детей? Школьников?
— Не я их втянул, Лель Лелькович, а они меня. Глаза их звали меня на бой за них. Я же никогда ничего не крал, кроме ваших «Сальве». — Он полез заскорузлыми пальцами под кепку и достал из за уха папироску: — Вот. Сегодня утром, когда чистил вам сапоги. Разрешите идти?
— Идите. Нет, постойте! — Директор подошел и стал перед этим верзилой с «Сальве» за ухом. — Никому ни слова. Но я уверен, что вас ищут. Если найдут, не впутывайте Макивку. Второй такой гениальный скрипач не скоро появится в Зеленых Млынах…
— Да кто же тянул этого гения за язык?
— Не знаю, Ярема. Я с ним на свадьбах не играл…
— Ларион Стахов, вот это был инструмент. Кремень. А скрипка есть скрипка…
Всю ночь не затихала молотилка. Мальва подавала в барабан, а Ярема стоял рядом, рассекал перевясла тем самым ножом, которым разделывал туши в овине Парнасенок. Над миром разносился добрый и славный гул, гул радости и хлеба, и смолк он только под утро, когда даже самое большое счастье не может заменить сна, особенно нам, детям. Только затихла молотилка и осела пыль после этого фантастического единения людей с машиной, как ток стал походить на поле недавней битвы. Спали кто где свалился, даже на мешках с зерном. Мальва спала под скирдой, сняв очки и разметав руки. Лель Лелькович боялся за эти очки — без них все могло остановиться — и потому прилег рядом, надел их на себя, да так и уснул в них, а может, и не спал, а лишь охранял сон барабанщицы. Рассветный туманен ласкал ей ноги, они были упругие и смуглые, под коленом проступала синяя жилка — след материнства. Лель Лелькович слышал от Аристарха, что у Мальвы в Вавилоне сын.