Еще тогда, на рассвете, сторожа, расходясь из конюшни на свои посты, нашли во дворе кожаные лапотки, перевязали их бечевкой (все же обувь для жатвы!) и повесили на колышке у входа в правление, где вешают потерянные или забытые вещи. Хозяина не находилось, постолы совсем засохли на солнце, но однажды вечером их не стало. Это Журба снял их с колышка, осмотрел и кинул в «беду», он узнал их, поскольку сам когда то смастерил для Мальвы из ее старых сапог.
С тех пор они стоят под лавкой. В одном прячется мышь и все показывает из дырки носик, а Журбе кажется, что это мизинец. Смешной такой… Мальва носит тесную обувь, как все женщины до тридцати лет, так что у нее всегда мозоль на этом правом мизинце… Сейчас мышь там попискивает, это едва ли не единственный звук в нынешней ночи.
Что-то и воры в овин не являются, наелись нового хлеба, сыты, и мельница стала, не к чему прислушиваться, тревоги на душе никакой — все спокойно и в бурьяне, на который он никак не соберется выйти с косой, и в вишеннике, где воробьи доклевывают вишни, осталось только какое то щемящее ощущение покинутости, потому что рыжее «чучело» не нужно ни одной женщине на свете (так иногда приходится думать о себе, что поделаешь). Журба переворачивается с боку на бок, так же, как переворачивает снопы, плотнее укладывая их, один к одному, когда вершит ночью скирду, чтоб не замокла, чтоб не боялась ни ветров, ни дождей. А там Домирель (Журба так и не разглядел его как следует) стоит перед нею на коленях и что-то шепчет, шепчет… У него еще месяц каникул, чего доброго, повезет ее в свои Джерела, а он, Журба, когда то обещал Мальве свезти ее в свои Конские Раздоры, да так и не свез…
Уже сидя на «беде», Мальва запросто поцеловала Домиреля в голову и уехала.
А он стоял на дороге у ворот и никак не мог примириться с мыслью, что больше никогда не встретится с этой удивительной женщиной. Хотел закричать: «Я вернусь, вы слышите, Мальва, я вернусь!» Только зачем же кричать, когда она и так все услышала и сама обернулась. На рассвете он пошел на станцию Пили пы с твердым намерением никогда больше не возвращаться в Зеленые Млыны. Лелю Лельковичу он оставил такую записку (передав ее через Ярему): «Я ушел совсем. Школа, где не умеют молчать о человеческом горе, для меня перестает существовать. Сделайте заявку на ботаника. Я буду проситься в другую область. Домирель». Когда он садился в поезд, на перроне появился Лель Лелькович с велосипедом, растерянный, растрепанный. Но поезд стоит в Пилипах одну минуту…
…Через месяц Домирель вернулся из Джерел. Шкала уже была готова, вымыта, побелена, покрашена. Лель Лелькович водил его по классам, хвастался ремонтом, на который у него ушел весь этот месяц, в особенности он гордился свеженькой зеленой крышей. О такой крыше, и непременно зеленой, директор мечтал уже несколько лет. Он считал, что зеленая крыша придаст зданию особую торжественность, столь необходимую школе. Возможно, и так. В Джерелах церковь была под зеленой крышей, а вот теперь не стало ее, и впечатление такое, будто у Джерел отобрали что то.