Подобным способом было проинспектировано и все другое жилье, предназначенное для постоя легендарных конников, которым предстояло оборонить Вавилон от «наступления белых». Квартирмейстеры Криворучка, прибывшие за несколько дней до прихода корпуса, остались довольны и самими квартирами, и хозяйками этих квартир, чье гостеприимство изведали еще до маневров. Один из квартирмейстеров, немолодой уже капитан, так увлекся Опишной, что просил предсельсовета оставить ее хату за ним, а комкору подыскать помещение ближе к штабу, под который была отведена школа — каменное здание на высокой горе. Но председатель сослался на то, что в хатах вокруг школы живут многодетные семьи и он не может селить комкора ни в одну из них. К тому же неизвестно, сколько продлится «оборона» Вавилона. «Это не война, товарищ председатель, а только маневры», — пояснил капитан. Речь шла о неделе, самое большее — о двух. И тут Лукьян выведал таки у капитана, что «белые» намереваются брать Вавилон с помощью воздушного десанта, а десант, как известно, операция, рассчитанная на внезапность и стремительность, так что все может закончиться и в один день или в одну ночь.
Авангард Криворучка, уклоняясь от бомбовых ударов, прибыл в Вавилон под прикрытием темноты и к утру рассредоточился так, что воздушные разведчики уже на рассвете не могли обнаружить ни малейших признаков присутствия в Вавилоне войск, они наткнулись лишь на несколько эскадронов, вошедших с рассветом в Прицкое со стороны Козова. Поэтому вслед за разведчиками над Прицким появились бомбардировщики, должно быть вызванные по радио, и демаскированные эскадроны были рассеяны по степи вокруг села. По правилам маневров, Криворучко вынужден был считать эти эскадроны «погибшими» и не включать их в «операцию». Несколько представителей «белых» при штабе Криворучка неотступно следили за соблюдением «правил игры», и комкор не мог от них ничего скрыть, как, впрочем, и от вавилонян. Те буквально на другой день уже знали всех «белых» в лицо — их было человек пятнадцать во главе с полковником Шумейко, и особенно выделялся среди них капитан Чавдар, летчик, высокий, белокурый северянин, родом из Великого Устюга (вавилоняне произносили «Устюка»), Стоял капитан у Мальвы Кожушной (вавилоняне неохотно брали на постой «белых»), был у него под Вавилоном на клеверище самолетик, и он сам летал на нем, неотступно следя за всеми передислокациями корпуса. В Вавилоне уже через несколько дней окрестили Чавдара «белым», и когда Мальва приходила к Ткачуку за продуктами для постояльцев, тот выписывал со склада «белым» наполовину меньше того, что отпускал дляродных наших конников. Однако сам Криворучко относился к Чавдару доброжелательно, не раз пользовался его самолетиком, приглашал капитана на обеды к Опишной, где, кроме них, непременно бывал Иполковник Шумейко, представитель военного округа, в прошлом тоже кавалерист, а ныне командир танкистов. К Опишной Криворучко был эполне равнодушен, за обедом добродушно подшучивал над ее хлопотами, а платье ее только смешило комкора, который, верно, разбирался в модах. Зато ее модистка понравилась ему с первой же встречи, с того вечера, когда он впервые стал с нею на качели. На них Криворучко летал как оголтелый, особенно с тех пор, как убедился в крепости цепей, а вот самолетика боялся и, когда Чавдар делал на нем элементарную «бочку», кричал из своей кабины: «Егор, Егор! Не дури!» Не верил он в полотняные ремни, боялся, что выпадет из машины. Чавдар тоже увлекся Мальвой. В один погожий день он попросил у нее разрешения покатать на самолете ее сынишку Сташка, привязавшегося к капитану крепко и безоглядно, как привязываются только дети, вырастающие без отца. Мальва отделалась шуткой: «Лучше покатайте маму, если уж так хочется себя показать». — «Ночью нельзя, а на рассвете пожалуйста».