К сему Грейс Мэри приложила собственноручную подпись, и некто Вильям Тотердейл, пастор этого прихода, который, по-видимому, и записал показания, был указан в качестве свидетеля. Они оба сняли наконец тяжесть с моей души, во всяком случае, по одной причине: три точно указанные особенности лица Андерхилла были сами по себе чрезвычайно своеобразны, даже без упоминания о его одеждах, похожих на облачение старого пастора в двадцатые годы восемнадцатого века, — самая близкая параллель, пришедшая Грейс на ум. Я выпил за нее и возблагодарил за острую наблюдательность и цепкую память.
С другой стороны, хоть это и не ее вина, помочь мне она не могла. Убедить Люси или кого-то еще, включая себя самого, в том, что я не читал этих письменных показаний раньше, я бы не смог. Видимо, сам того не желая, я такую возможность допускал: когда прежде пару раз пробегал глазами газету, факты отпечатались где-то в дальних уголках памяти, а потом по какой-то причине всплыли, вызвав зрительную галлюцинацию. Эта специфическая «причина» сама по себе была загадочна, так как любая мысль о призраке Андерхилла также покоилась где-то в тайниках мозга, но проблемы такого рода нас перестали занимать сейчас, в далекое от философских раздумий время, когда вы будете признаны виновным уже потому, что не сможете доказать свою невиновность.
Я сложил листок с показаниями Грейс и, сунув его вместе с другими листами в книгу, уже собирался ее закрыть, когда мой взгляд упал на другой пассаж Торнтона, о котором я забыл, вернее, на одну-единственную фразу, заключенную в скобки в середине рассказа о невидимом ночном бродяге: «некоторые подозревали, что он посланец доктора». Сразу же прояснилось то, что я должен был заметить раньше, а возможно, и замечал, не отдавая себе отчета. Очевидцы, спорившие о выражении лица призрака Андерхилла, в действительности не имели предмета для спора: они и впрямь видели его лицо таким, каким оно было в разное время, хотя этот временной промежуток мог исчисляться секундами. В его взгляде сквозила пытливость медика, когда он хотел рассмотреть существо, которое своими чарами вызвал из леса, и его глаза наливались ужасом, если он видел, как на пути к нему эта тварь разрывала на части жену или врага. Чудовище, а скорее его призрак, и после смерти Андерхилла не могло найти себе покоя и время от времени искало путь к дому своего бывшего хозяина — не для того ли, чтобы получить инструкции? Когда оно двигалось, слышался хруст ветвей, сучьев, шелест листьев, потому что они были его плотью. Если бы у меня хватило выдержки подольше задержаться в зарослях, я бы сам увидел либо его самого, либо его призрак.
Вся левая половина моего тела, включая руку и ногу, раза четыре подряд с силой дернулась из стороны в сторону. Первая мысль, сразу же пришедшая в голову, — начались обычные судороги, но уже не во сне, а наяву. И меня охватил ужас, но потом я разобрался, что просто дрожу от страха, того удвоенного страха, который уже испытал однажды и который был вызван и образами, гнездившимися в мозгу, и самим фактом их возникновения, и их навязчивостью. Я не знал никого настолько хорошо (и не мог вообразить, что вообще возможно так довериться человеку), чтобы рассказать подобную историю. Вероятно, мысль поделиться с кем-то не показалась бы мне такой невозможной, если бы совсем недавно я не превратился из просто печального пьяницы в печально известного пьяницу, которому черти чудятся. Что, впрочем, сомнительно. Как бы там ни было, разбираться во всем придется мне самому, хотя я не имею ни малейшего представления о том, что же случилось и как уберечься от последствий. Но надо хорошенько подумать: а вдруг блеснет какая-нибудь идея? Я решил прокрутить в голове некоторые мысли не откладывая и пришел к выводу, что Торнтон потому не нашел прямой связи, вернее, никаких связей между Андерхиллом и лесным чудовищем, что никогда не посещал той рощи (а если там и бывал, то в те моменты не складывалось особых условий, как шесть часов назад). На этом умозаключении силы мои иссякли. Я почувствовал, что на данный момент сыт по горло собственной персоной, даже если принять во внимание все неудобства общения с публикой. Я прошел в ванную, в темпе помылся, протер лицо лосьоном, аромат которого мог перебить запах виски, и направился в бар.