Я заторопился наверх и на площадке встретил Джойс. Вначале она стояла поджав губы, что, по всей вероятности, выражало ее пламенное желание вызвать меня на разговор, потом передумала.
— Что случилось? — спросила она, окинув меня взглядом.
— Случилось? Что ты имеешь в виду?
— Ты какой-то взвинченный. Будто вот-вот взорвешься.
И это была правда. С тех пор как я получил собственное послание, меня неуклонно закручивало по спирали восторга и беспокойства — к такому состоянию я не привык. Могу предположить, что, равным образом, я не имел обыкновения браться за дело, конец которого непредсказуем. Не сумел я вспомнить и того, когда в последний раз ощущал такое же напряжение, вызванное сходными причинами, пусть даже это сходство было неполным и не слишком очевидным.
Я решил закончить разговор.
— Правда? Я этого не замечаю. Плохое самочувствие отличается от дерьмового только тем, как ты сам его воспринимаешь.
— Что ж, пусть будет так. Зачем ты едешь в Кембридж?
— Посмотреть кое-какие документы о нашем доме, ведь я уже говорил.
— Неужели на это уйдет целый день?
— Может, и не уйдет, я же сказал. Все зависит от того, как скоро я найду то, что мне нужно.
— Ты не за тем туда едешь, у тебя свидание, разве не так?
— Я хочу повидаться с инспектором колледжа, где учился Ник, зря ты меня подозреваешь.
— Хм-м. А что Ник будет здесь делать все это время?
— Сам найдет, чем заняться. Он привез какие-то материалы из университета. Или проведет время с Эми.
— Почему бы тебе не взять их с собою в Кембридж? Там куда больше всяких…
— И мне придется болтаться там, дожидаясь их? Говорю же тебе, может быть, я вернусь без задержек. Все равно я поеду один.
— Ладно. Ты знаешь, что Люси утром уезжает?
— Завтра спозаранку она вернется к похоронам. Но, если хочешь, попрощайся с ней за меня.
— А может, мне заняться расчетом жалованья, печатями и всякими другими делами, как ты считаешь?
— Решай сама. Мне нужно ехать.
Второпях я хлебнул в гостиной пару глотков и вскоре на «фольксвагене» уже огибал дорожные повороты на ветке А595. День был по-настоящему жарким, духота сразу же проникала во все поры, через зыбкое марево просачивались солнечные лучи. Машины сверкали и искрились на ходу, их металлическая фурнитура казалась полированной, а окрашенные части лоснились. Они проносились мимо, мчась мне навстречу; впереди, у перекрестков, то сворачивали с шоссе, то вылетали на него; стремительно сворачивали вбок, чтобы на полной скорости обогнать соседа, напоминая актеров, желающих покрасоваться на выгодном для себя фоне. Даже в густой тени деревьев, окаймляющих дорогу, отдельные ветви, переплетения листьев и участки почвы отражали свет с такой интенсивностью и, одновременно, с такой глубиной и точностью открывали взгляду свои собственные цвета, что подобную картину я обычно наблюдал только в приморских Альпах. На середине пути то и дело стали возникать и тут же исчезать призрачные полоски воды — миражи, вызванные рефракцией света. После Ройстона, где сходятся ветки А10 и А505, поток машин увеличился, но я сохранял свою прежнюю среднюю скорость — сорок пять миль в час и выше. Остались позади окраины Кембриджа с пышной зеленью деревьев и кустарника около дороги, что, скорее, говорило о близости леса, чем города. Затем все это исчезло. В болотистом просторе, характерном для данных мест, где даже по утрам в разгаре учебного года никогда не наблюдалось большого наплыва людей, появились знакомые названия: школа Лейс, госпиталь Эдденбрукс, улица Фицвильям (где я занимался зубрежкой в свои студенческие годы, в 1933-м), Петерхауз, Пемброк и впереди, почти бок о бок с колледжем Святой Екатерины, на перекрестке улиц Трампингтон и Силвер, длинное, с неровными стенами, прямоугольное, с плоским фасадом здание колледжа Святого Матфея, построенное в тюдоровские времена и совсем неплохо отреставрированное в конце восемнадцатого столетия.