Когда они вышли, на улице уже ярко светило солнце. Женщина повернула на еле заметную тропинку, которая шла в сторону потемневшей от времени бани. Ее вросший в землю сруб был густо покрыт зеленовато-бурым мхом.
- Тут недалече, - обернулась она к нему, когда он остановился, чтобы потереть ноющую ногу. - Вон к тому усаду выйдем, а там и до оврага рукой подать...
Боец поправил голенище сапога и оглянулся. Высокая трава хорошо скрывала их следы в том месте, где они сошли с тропки. Он прошептал что-то и пошел за женщиной, оставляя после себя несколько переломанных стеблей пустырника и крохотного кусочка бумаги.
- Почти дошли, - проговорила она, когда их накрыло тенью от высоченных сосен. - Там, почитай, всегда кто-нибудь есть..., - красноармеец встрепенулся и прибавил шаг. - Вот он Лес, батюшка, -забормотала женщина, с благоговением касаясь встречающихся стволов дубов-великанов. - Вот он кормилец, - ее пальцы нежно дотрагивались до коры, иногда на доли секунды задерживаясь. - Избавитель...
Хромающий боец несколько раз оборачивался. Он то и дело хватался за ворот гимнастерки, начиная растирать шею.
- Что, тошно, милок? - не оборачиваясь, бросила женщина. - Ты, покрепче за частицу его ухватись да слова благодарственные почитай, так сразу и легче станет, - сама она продолжала прижимать статуэтку к груди. - Батюшка, он такой... всех привечает, кто попросит.
Боец силился ей что-то сказать.
- Хр-р-р-р..., - вдруг, захрипел он, оседая на землю. - Хр-р-р-р, - руки рванули гимнастерку на груди; ткань с треском разошлась в стороны, на землю упал большой конверт и комсомольский билет.
- Господи! - вскрикнув, проводница подскочила к нему вплотную. - Чи такое?
Боец широко открывал рот, пытаясь вдохнуть воздух. Пронзительно голубые глаза с ужасом смотрели куда-то вверх, где смыкались плотные кроны деревьев. Его губы открывались и закрывались, словно он что-то пытался сказать. Однако, из рта раздавался лишь хрип.
- Оставь его, Серафима, - буркнул кто-то из-за спины. - Вражина это! - вышедший из-за дерева кряжистый бородач смачно плюнул на задыхавшегося бойца.
- Як же так, дядька Мирон? Балакал партизан он! - женщина ничего не могла понять, переводя глаза с валявшихся на земле бумаг на лежавшее тело. - Вин гумага при нем! Пачпорт вона! - она подняла небольшую книжицу и, раскрыв ее, показала старику. - Вот, Акимов Сергей Петрович, комсомолец..., - ее пальцы держали перегнутые страницы, закрывая собой блестящую скрепку-крепеж. - Як же так?
- Вражина он! - вновь буркнул немногословный дед, крепко сжав в руке изогнутую клюку. - Партизан... Вчерась и нонче с утреца пятерых таких партизан взяли. Поняла, дура-баба?! - старик с ненавистью смотрел, как возле его ног извивался задыхающийся человек. - Приходили, да гутарила... мол партизаны. Бумаги показывали. Кто раненные были, кто нет... Все про командира выспрашивали, - клюкой он проткнул бумажный пакет, разрывая его на части. - Пакет точно такой же показывали. Видишь? - клочки выпотрошенного конверта были белоснежно чистыми. - Одного такого привели сначала, а ен двух как свиней зарезал.
Остолбеневшая женщина с ужасом смотрела на синеющее лицо диверсанта. Он уже не дергался. Его ноги, несколько секунд назад рвавшие землю каблуками, застыли в странной немыслимой позе.
- Отец, он все видит! - проговорил старик, сталкивая ногой тело в овраг. - Со злом ты к нам пришел, так с миром и покойся...
Изломанной куклой тело в красноармейской форме свалилось вниз. Перевернувшись несколько раз в полете, оно застыло на самом дне оврага в мешанине грязи, опавших листьев и поломанных веток. Лишь побелевшее лицо с заостренными скулами, удивительным образом сохранившееся в чистоте, смотрело в небо. В удивительно синих пронзительных глазах Андреаса Даскалоса, уроженца городка Алитус, так завораживавших своей глубиной девушек, отражались медленно плывущие пушистые облака.
- Чего столбом стоишь, Серафима? - недовольно буркнул дед, тряхнув ее за рукав пиджака. - Со мной пойдешь, - с трудом оторвав глаза от лежавшего тела, он недоуменно посмотрела на старика. - Нельзя тебе в селе оставаться... Этот … не один был. Другие придут, - не увидев в ее глазах понимание, он добавил. - Отец со мной говорил, - женщина стиснула в руках деревянную фигурку. - Германец ни как не угомониться... Пошли, Лес, укроет.
Они медленно, переговариваясь друг с другом, пошли в глубь Леса — туда, где губительная трясина смыкалась с вековыми дубами, образую непролазную глушь.
- … Отец, он и есть Христос..., - негромко говорил старик, продолжая уже давно начатый разговор. - Мы по простоте своей не все могем понять, - узловатой клюкой он осторожно отвел в сторону перегородившую им гибкую лапу орешника. - Я так понимаю, что за грехи наши он страдает..., - по узкой тропке Серафиа шла чуть в стороне от него, внимательно ловя каждое сказанное слово.
Ни старик ни его внучка не знали, что операция «Летний гром» перешла в свой основной этап. В течении предыдущих трех дней во всех крупных населенных пунктах, узловых станциях прошли массовые облавы, где хватали по малейшему подозрению и перевозили в особые фильтрационные лагеря. В прилегающих к железнодорожным станциям лесах действовали специальные противодиверсионные отряды, натасканные на поиск и уничтожение партизан. Мелкие села, затерянные в лесах, вдали от крупных городов, наводнили агенты, действовавшие под личиной скрывавшихся от властей подпольщиков, сбежавших из плена красноармейцев, раненных «посланцев» Москвы. Десятки человек, одетые словно под копирку в окровавленные гимнастерки, с перебинтованными головами, словно опытные рыбами, ставящие приманку на крупную добычу, стучались в дома тех, кто был на примете или под подозрением полиции. В разных селах перед сочувствующими взглядами людей звучал один и тот же рассказ, в котором лишь иногда расставлялись иные акценты. В одних случаях это был раненный при задании разведчик, который с риском для жизни добыл секретные разведывательные данные, и умолявший с слезами на глазах помочь ему передать их в отряд. В дома других стучался выброшенные с парашютом диверсант с секретным предписанием с самого верха. В третьих, на людей смотрел обессилевший от издевательств младший лейтенант, который жалобно просил воды...
- А вот так-то вот! - подытожил дед, излагавший свое понимание мироустройства. - Дана великая благодать к божественному прикоснуться. Не думал вот, на старости лет, что сподобиться Господь..., - он автоматически коснулся своего Знака, висевшего у него на поясе. - … явить мне, грешному, свой лик. Заступник он наш, понимаешь ты это Серафима? - та, хотевшая вновь что-то спросить, притихла под грозным взоров старика. - Кто людей исцеляет? Тебя, вон вылечил от лихоманки. Кто? Лекари городские? Нет! Это он, Отец наш, волю свою явил... Эх, ты! Вон какая вымахала, а ума не прибавилось!
Старик отвернулся и пошел дальше, осторожно перебирая клюкой листья.
98
На полевых аэродромах взревели моторы самолетов. Сосредоточенные лица пилотов, вслушивающиеся в звуки двигателя механики в комбинезонах. Очередной взлет, очередная бомбардировка. Пальцы, затянутые в тонкие телячьи перчатки, легли на штурвал. Белый шелковый шарф удобно обхватил шею, защищая ее от грубой кожи воротника. Небольшие бомбы с зеленой маркировкой, своими тупорылыми носами так напоминавшие веселых поросят, удобно устроились на своих местах ... Горячая фаза операции «Летний гром» началась...
- Кстати, Отто, а ты бы хотел убить Бога? - этот вопрос из уст главы СД, смаковавшего чашечку бразильского кофе, прозвучал так обыденно, что его племянник растерялся и несколько минут не мог собраться с мыслями. - Задумался, дорогой племянник? - засмеялся мужчина, довольный, что кажется впервые смог сбить с толку своего боевитого родственника. - Хотел бы?