— Конечно, ребенку отец нужен, но могла бы вдовца какого найти или разведенного мужчину, — доброжелательным тоном посоветовала огромная тяжелая старуха с похожими на тумбы отечными ногами.
— Да что говорить, не красиво поступила…
— Просто ни в какие ворота не лезет.
— Безобразие… Распущенность… — слышала Зоя со всех сторон. Дурной славы, то есть осуждения старших, она боялась больше всего. Кружилась голова, подкашивались ноги. Зоя выбежала из приходной кассы на спасительный свежий воздух.
С детских лет отец удивлял Зою своим храпом. Когда во сне Ефим Петрович переваливался на спину, рот его приоткрывался — и с двуспальной, с железными витыми каретками, кровати разносился мощный — словно в весеннем поле напряженно трудился трактор — рокот. Даже Зоина мать за тридцать лет супружеской жизни не могла привыкнуть к этому храпу. Просыпаясь ночью, она немилосердно толкала мужа локтем. Ефим Петрович живо перевертывался на бок и затихал.
— Мам! — позвала Зоя.
— Ах! — сразу отозвалась Александра Васильевна.
Сколько себя помнила Зоя, всегда так было: стоило ей ночью тихо позвать мать, та немедленно, как бы крепко ни спала, откликалась. А потом и сама Зоя обрела эту чуткость: сквозь сон слышала покашливание Ленки, даже ее причмокивание, не говоря уже о том, что подскакивала на постели, точно отпущенная пружина, если Ленка позовет.
Проснувшись, Александра Васильевна, конечно, услышала храп мужа и поступила привычным образом, проворчав:
— Фима, ну нельзя же так храпеть!
Рокот оборвался, вновь стала слышной затейливая звуковая вязь, состоявшая из тиканья старинных кабинетных часов, ходиков, корабельного хронометра, будильника и всех других, оживленных Ефимом Петровичем сокровищ из его коллекции. К этому перестуку Зоя привыкла еще с младенческих лет, она даже любила слушать этот рассыпанный по комнате стрекот. А сон все не давался. Стоило закрыть глаза — и совершенно отчетливо возникало квадратное, с закругленными углами челюстей, неулыбчивое лицо Нины Федоровны. Серые, с сухим блеском глаза сообщали лицу такое угрожающе-сильное выражение, что даже наедине с собой Зоя не могла стерпеть излучаемую раскаленным взглядом Нины Федоровны ненависть.
Через дорогу, напротив дома, стоял фонарный столб, на отогнутой верхушке которого голубовато-розовым светом сияла ртутная лампа. Этот неприятный холодный свет растекался по потолку, и потому глаз легко различал обстановку комнаты. В длинной узкой шестнадцатиметровке стоял посредине круглый стол с задвинутыми под столешницу венскими стульями, громоздкий шкаф, двуспальная кровать возле завешенной ковром торцовой стены, где спали отец с матерью. У окна в углу стояла тумбочка с телевизором, за ним подставка с аквариумом и дальше кушетка, на которой спала Леночка. Напротив помещалось раскладное кресло-кровать. Вечерами в нем заседал, уставившись на экран старенького телевизора, Ефим Петрович; ночью, раздвинув кресло и раскатав по нему рулет постели, спала Зоя.
Она выросла в этом доме, в этой квартире, в этой комнате и на этом раскладном кресле.
Когда Зоя и Алешка были еще детьми, в квартире жили две семьи. Нынешнюю Алешкину комнату занимали старики Яхонтовы, тихие бездетные люди. Алешка спал тогда на кушетке, где теперь свернулась калачиком Ленка.
Яхонтовы, как ветераны войны, получили однокомнатную квартиру, когда Зоя училась в институте и жила в общежитии в Ленинграде. И Алешка уже учился в экономическом — он остался в родном городе. На втором курсе, нетерпеливый, женился и привел Ларису. Бывшая соседская комната, естественно, досталась молодоженам-студентам. Потом они защитили диплом — и никуда не поехали, Алешку оставили работать на кафедре в институте.
А вот Зоя не доучилась. Вернулась к отцу с матерью за неделю до родов.
Кажется, необъятна планета Земля, но так мало места на ней может принадлежать человеку. «Мне — только этот диван. И только на ночь!» — печально думала Зоя.
Так долго длилось детство и юность — почти полжизни, молодость — три незабываемых года в Ленинграде, в студенческом общежитии и на частной квартире, а потом появилась Ленка, и вот уже ей пять… Вглядывалась Зоя в прожитую жизнь и снова старалась понять то, что давно уже никак не могла постичь.
Был детский садик неподалеку от завода (теперь туда уже ходила Ленка), были сборы в школу: покупка портфеля, примерка формы, белый передничек, белые ленты в косичках, белые астры в закостеневшем от волнения кулачке; был повязанный пионервожатой шелковый алый галстук, потом торжественные сборы, на которых Зоя Дягилева, председатель совета отряда, отдавала рапорт председателю совета дружины Володьке Сизову из восьмого «б», был райком комсомола, где Зое вручили книжечку с пятью орденами на развороте, под которыми была приклеена ее девчоночья фотокарточка и четкой тушью вписаны ее фамилия, имя, отчество.