А еще было огородничество на Зеленом острове: несколько лет подряд сажали там Дягилевы картошку на участке в шесть соток. Приезжали весной, когда спадало безбрежное волжское половодье. Еще сырой была бурая земля со смытыми межами. Но уже рвались из нее белесо-розовые иглы побегов в воротничках подсохшей, распавшейся на песчинки почвы. В два-три дня остров становился действительно зеленым. Неудержимо разворачивалась разбуженная теплом и светом жизнь. За пару недель травы догоняли Зою в росте. Но и Зоя росла: каждую весну она примерялась к окну дома сторожа. Этот дом из силикатного кирпича стоял на самом высоком месте, на полпути к участку. Всегда отдыхали на скамейке под окном. Возле дома по майской траве обязательно бродил теленок. И колышек, и брезентовая веревка были те же самые. А вот пятна на теленке располагались по-новому: каждую весну был новый теленочек. Вначале Зоина макушка была ниже подоконника. А через несколько лет подоконник уже был ей по грудь. И телочка перед домом была уже не первой дочерью той, которая сама бродила когда-то на брезентовой привязи…
После школы Зоя решила уехать из дома — надоело каждый вечер раскидывать кресло-кровать. И как ни отговаривали отец с матерью, все же поехала в Ленинград и поступила там в педагогический. Вручили ей торжественно студенческий билет, дали место в общежитии.
Вспоминала Зоя былые радости и удачи (оказывается, больше всего их было в детстве, поменьше в юности и совсем уж редки были они в последние годы), и казалось ей, что пока росла, кружила ее праздничная карусель. Все было ярким, цветным — как весной на Зеленом острове. А потом огородничество на острове запретили. И Зоя выросла. Красочное мелькание жизни замедлилось, померкло…
Босая, в короткой ночной сорочке, Зоя прошла на цыпочках через комнату, потихонечку щелкнула выключателем в ванной. Прямо из-под крана хлебнула холодной воды; выпрямившись, машинально взглянула в зеркало. Из-за барьерчика из пузырьков с маникюрными лаками, баночек с кремами (почти все это хозяйство принадлежало Ларисе) на нее глянула из зеркального квадрата молодая женщина с виноватыми, почти черными глазами — так напряженно расширены были зрачки.
Под ногами были каменные плитки пола. Но они не жгли холодом босые ступни, напротив, было приятно ощущать твердость камня: так отчетливо чувствовалась живая, наполнявшая Зою теплота.
«Нельзя меня ненавидеть, я ни в чем не виновата! — сказала Зоя той, что смотрела из зеркала. Но там было ее собственное отражение. И Зоя прибавила: — Например, Зеленый остров в начале лета. Разве можно ненавидеть?.. А я тоже еще не старая!»
Прислушиваясь утром к бормотанию репродуктора, висевшего в кухне на стене, узнавая начало или конец неизменных утренних передач, Зоя ориентировалась во времени. Поднималась обыкновенно в половине седьмого по звонку будильника. Выходить из дома они с Ленкой должны были не позднее половины восьмого. Этот час был расписан по минутам, и себя Зоя ощущала как некий часовой механизм, в котором упругой нутряной пружиной был страх опоздать на работу из-за медлительной и капризной по утрам дочери.
В это же самое время собирались на работу Алешка и Лариса. Поднимались и старшие Дягилевы. Ленке надо было в уборную, а там заперся на крючок Ефим Петрович. Зое надо было умыться самой и умыть Ленку, а в ванной плескался под краном Алешка. Зоя разыскивала сковородку, чтобы сделать себе и дочери омлет, но сковородка была занята: Лариса жарила яичницу. Эти возникающие почти на каждом шагу препятствия, накладки не вызывали скандалов лишь потому, что Зоя умела смолчать. К тому же каждый из взрослых, метавшихся в утреннюю пору по тесной квартире, спешил и действовал почти автоматически. Только пятилетняя Леночка руководствовалась не привычками, а желаниями. Она рассаживала кукол на своем диванчике и начинала кормить их; мать в сердцах прикрикивала на нее, укладывала кукол обратно в тумбочку под телевизором и энергично уводила девочку за руку в кухню — есть «всамделишный» омлет.
Утро было росным, теплым, ярким. Ночная темень и прохлада еще хоронились в тени домов и деревьев; казалось, обращенные в тень бетонные и кирпичные стены, рыхлые кроны тополей и вязов обильно пропитаны прохладой, но зато радостно светились поверхность листвы и грани домов, открытые солнечным лучам. В листве звенели воробьи; на лоскутке травы вблизи фонарного столба звездами сияли цветки одуванчиков. По двору, озабоченно урча, бродили сизоперые, с радужным отливом голуби, между ними скакали коричневые воробьи; выбежала из подъезда и стала подкрадываться к птицам очень длинная, как бы растянувшаяся от азарта кошка; треща крыльями, стая снялась и скоро собралась в другом углу двора.