— У вас это серьезно или так? — Начальник цеха сделал неопределенный жест рукой.
— Алексей Иванович! — воскликнула Зоя, подняв бледное, с сухими блестящими глазами лицо. — Кажется, до сих пор у вас не было повода, чтобы говорить о моем легкомыслии. Если не считать, конечно, то, что у меня ребенок без отца. Но я свою Лену люблю, считаю, что она ни в чем не виновата и имеет право расти и стать человеком, как всякий ребенок!
— Мне самому неприятен этот разговор, — сказал Никонов, приложив руку к сердцу. При этом зорко глянул Зое в лицо, как бы оценивая ее выносливость. — Однако… Видишь ли, Зоя, ко мне приходили с серьезной жалобой на вас, главным образом, на тебя. Приходил человек, которого я не мог не выслушать. И я обещал разобраться… Так помоги же мне, Зоя. Ты человек серьезный, должна понять… Итак, что между вами происходит?
На щеках Зои размытыми пятнами проступил румянец.
— Прямо вам рассказать, что, как и когда? — спросила она, в упор глядя на начальника.
— Ну зачем же… Подробности мне не нужны… Ты его любишь, да?
— Люблю! — с вызовом ответила Зоя.
— Это замечательно!.. Честное слово, я завидую Коршункову! — воодушевленно заговорил Никонов. — Это же так повезло человеку!.. Я жил, я знаю… это редко бывает вот так… такая любовь!.. А как же вы собираетесь в дальнейшем поступить?
— Не знаю.
Никонов покачал головой.
— Вот тем и прекрасна любовь — безоглядностью! Да… Жаль только, что жизнь, как правило, укрощает высокие страсти. Жизнь, Зоя, это трезвость. Вот так, к сожалению. И вы с Коршунковым живете среди людей, которые не могут оставаться безразличными к тому, что между вами творится. Эти люди имеют законное право поинтересоваться: а что будет дальше? Некоторые чувства требуют законного оформления, ты же знаешь. А я занимаю такую должность, что обязан существующий в этом смысле порядок поддерживать. Ты знаешь, кстати, что такое — загс?
— Загс? — переспросила Зоя, и было видно, как трудно ей переключиться. Краснота с ее лица почти спала, теперь на нем чередовались розовые и бледные пятна.
— А это значит: запись актов гражданского состояния. Вот так: есть любовь, а есть гражданское состояние. Способна ли ваша любовь превратиться в гражданское состояние?
— Не знаю… От меня это не зависит, — хмурясь, ответила Зоя.
— Значит, от Коршункова зависит… Логично, пожалуй. — Никонов замолчал, в раздумье покусывал жесткие, как бы задубелые губы. — Ну ладно. С ним-то мы разберемся… А тебе я вот что хочу сказать, Зоя. Не имею права, но уважая тебя, скажу. Ко мне приходила мать Сергея. Ей кажется, ты просто охотишься за парнем, обольщаешь его… Это не так, я уверен. Но ведь у Сергея, оказывается, есть невеста!
От этих слов Зоя сжалась, пригнула голову.
— Вот такой наметился поворот, — сердечным тоном продолжал Никонов. — И я тебе вот что советую, Зоя. Если у вас это серьезно, то и оформлено должно быть серьезно, в соответствии с законом. Если же нет… Как комсомолка, тем более член бюро, ты знаешь, как такое называется. И всегда найдутся люди, которые захотят, чтобы явление было названо своим именем и потребуют принятия мер. Словом, не надо доводить до этого, до принятия мер, если у вас несерьезно… Ты человек, мне кажется, умный, волевой, Зоя, и я надеюсь, что найдешь в себе силы, чтобы поставить точку вовремя. Найдешь ведь?
— Найду, — пообещала Зоя, не взглянув на начальника.
С Семеном Лучининым Коршунков познакомился несколько лет назад, еще до призыва в армию, когда работал в инструментальном цехе. Сергей посещал тренировки гимнастической секции, в армии продолжал тренироваться — и вошел в призовую тройку на первенстве округа по гимнастике, получил первый разряд. Его уговаривали после демобилизации поступать в институт физкультуры, но Сергея тянуло домой; мать в каждом письме писала, как ей тяжело и невыносимо одной. Мать Коршунков жалел.
Он вернулся на завод опять токарем в инструментальный цех. Для хорошего токаря-универсала главное не скорость движений, а особое чутье, позволяющее точно выбрать подачу, точно уловить размер. Такое чутье не приобретешь штурмом, оно накапливается с годами. Но Коршункова это не устраивало. Он спешил жить, хотел заработать не меньше асов. Именно заработком переманил Сергея Лучинин в цех мелких серий. К тому времени Коршунков уже и гимнастику забросил: поступить в институт физкультуры уже не надеялся, а без цели ходить на тренировки надоело.
Мастер Лучинин относился к рабочим участка с тем превосходством, с каким второгодник относится к новому поколению одноклассников. Для Лучинина настолько естественно было чувствовать себя лидером в коллективе, что это даже не доставляло удовольствия. По собственному представлению о самом себе Лучинин уже давно должен был занимать более высокую ступень в заводской иерархии. Но вот в свои тридцать пять он все еще ходил в мастерах, и это было для Лучинина невыносимо обидным.