Коршунков слушал внимательно. Тень недоверия улетучилась с его лица; теперь в сосредоточенности взгляда, в неподвижности бровей, в сомкнутости губ заметно было то особенное выражение, какое бывает на лице боксера, когда во время передышки между раундами секундант нагоняет воздух полотенцем и при этом дает сжатые и точные советы. И Лучинин, заметивший, что добрался до живых струн Коршункова, уже не хотел терять эти струны, нещадно дергал их.
— Жизнь, Серега, — это пока человек жив. А живы мы, к сожалению, не вечно. Поэтому надо действовать, не упускать свое время. Я лично тебя уважаю за то, что узнаю в тебе себя самого. У меня тоже все так было: пришел из армии молодец молодцом. Вернулся в родной цех к родному токарному станку. Только в армии я первый разряд по волейболу наиграл, поэтому меня скоро взяли в сборную завода. Вот была житуха!.. Восемь лет — сплошной сон! Где мы только не побывали. Одно плохо: в спорте сказка скоро сказывается, и приходится уступать место молодым. Впрочем, я бы и еще поиграл, да вот нашла на меня блажь: влюбился… Теперь-то понимаю: не любовь то была, а кара божья. Но ведь такую встретил красулечку! И так захотелось, чтобы она постоянно при мне была!..
Спорт меня многому научил. Главное, чтобы команда была железная. Никаких фантазий, слово капитана — закон! Вот принял я этот токарный участок и стал делать из него команду. И как видишь, ничего, разыгрались ребятки помаленьку.
Зато личная моя жизнь после женитьбы потеряла блеск. Особенно с тех пор, как Наташка родилась. Последние пять лет потеряны. Это беготня по частным квартирам. Это мытарства насчет яслей, это болезни Наташки, сопли, вопли, какие-то бациллы, инфекционное отделение детской больницы, слезы жены, стоны тещи. И этот кошмар красиво называется семейной жизнью.
Но все-таки участок я из рук не выпускал. В институт вечерний поступил. Потому что надо! Жизнь — тоже игра. Первую партию я проиграл: женился неудачно, без связей. Это безнадежное дело, когда голь с голью сходится… Но еще не все потеряно. Есть еще шанс отыграться! Я тебе по секрету скажу: долго в мастерах не засижусь. А здесь нужен будет новый мастер. И ты же понимаешь, как хорошо может подкинуть вверх такой сыгранный коллектив, как у нас.
Вот теперь и подумай, что для тебя лучше: или мы тебя выбросим как отщепенца, если твоя матушка все-таки раздует кадило, или — клин клином, и в недалеком будущем мое место станет твоим. И учти: соображать, как в игре, надо быстро. Жизнь не щадит тугодумов. И еще: этот разговор должен остаться между нами, понял?..
12
От соседних участков делянка Карцевых была отгорожена шпалерами малины. Городские звуки почти не проникали в глубь коллективного сада: здесь был слышен только щебет птиц да мяуканье одичавших кошек, бродивших, не разбирая границ, по участкам.
У Карцевых была сколоченная из упаковочных досок дачка, маленькая, но аккуратная, покрашенная яркой масляной краской; внутри получилась чистая комнатка в два оконца, такая крохотная, что с трудом уставились два старых дивана и кухонный стол с посудой. Игорь предпочитал этой комнатке беседку из дикого винограда, где он сам сколотил стол и лавки со спинками.
Игорь любил приходить в сад, когда на участке никого не было, однако побыть здесь в одиночестве ему редко удавалось. Отец являлся сюда почти ежедневно, сразу после работы, и пропадал на участке до позднего вечера. Мать приходила реже, у нее хватало забот и дома. Младший братец Валерка в сад ходить вовсе не любил, ему больше нравилось гонять на велосипеде по улицам поселка или лазать со сверстниками по стройкам. Но отец, технолог ремонтно-механического цеха Алексей Фомич Карцев, считал труд важным элементом воспитания, и потому Валерка тоже должен был помогать в работах по саду отцу и старшему брату. И вот вместо того, чтобы спокойно полежать с книгой в гамаке или написать что-либо возвышенное, Игорь с привычной терпеливостью выслушивал распоряжения отца насчет того, где и что нужно выкорчевать, прокопать, сколотить или полить. Спорить же с отцом было невозможно, потому что Алексей Фомич опирался в спорах не на логику, а на свое родительское право гневным голосом напоминать, как много он сделал для семьи и как забывчивы и неблагодарны дети. К тому же дел в саду действительно было много, а Игорь все-таки любил и жалел отца, здоровье которого было неважным.
С затаенным чувством раздражения, мысленно именуя отца обывателем, Игорь вместо книг брался за лопату или топор, за ведра, за тяпку. А свою злость срывал на братишке, которого называл лодырем и бездельником, подгонял без конца и порой доводил до открытой вражды, до драки и слез.