«А вот Борис не верит в доброту. Или не способен верить, — думала Зоя. — Взрослый, битый, а все обещает такое, чего не бывает: легкую и красивую жизнь!»
В ожидании ответа Сушкин, чуть склонив голову, не отпускал с лица Зои жесткого взгляда. Она ничего не сказала — только покачала в раздумье головой.
— Значит, стучат часики, — выговорил Сушкин. — И показывают стрелочки, что поздно я спохватился, так?
— Поздно, — подтвердила Зоя, удивляясь своей выдержке и спокойствию. — Я отвыкла от тебя, уже забыла… Нам с Ленкой и здесь тепло, зачем нам твой Ленинград! — И опять замолчала, вспомнив товарок своих Нину и Ольгу, их неутолимую тоску по красивой жизни. Вот бы одной из них предложил Сушкин жить в хорошей квартире, ездить на машине и при этом не заботиться о деньгах. Мечта, сказка!..
«И я ведь не монахиня, мне тоже хочется одеться всем на зависть, а еще — не раскладывать каждый вечер это ужасное кресло-кровать! — думала Зоя. — А уж Лариса была бы довольна, если бы мы с Ленкой уехали! Да и Алешка, пожалуй… Зато отец с матерью расстроятся! Для них Ленка — вся жизнь. Ах, да не в этом дело! Просто мы давно чужие люди — и ничего, Борис, ты уже не поправишь!»
— Поздно ты спохватился, Борис, — повторила Зоя.
— А, не может этого быть! — с досадой воскликнул Сушкин. — Я в это не верю! Ты просто не подумала, как следует. Ты подумай, я не буду торопить. Я могу прожить в вашем городе неделю, месяц — сколько будет нужно. А ты подумай!.. Причем вот что имей в виду: если ты этого типа… любишь… в общем, рассчитываешь на него, то совершенно напрасно. Зоя, я его видел пять минут, а понял насквозь. Я знаю эту породу… потому что сам, видимо, такой. Зоя, этот парень — настоящее дерьмо! Понимаешь, он самолюбивый и деспотичный дикарь. Такие типы, знаешь… бьют жен… в общем, ты подумай хорошенько, это для тебя сейчас очень важно.
— Насчет Сергея ты ошибаешься, — твердо сказала Зоя. И добавила: — Мне надо укладывать Ленку спать.
— Так… Ну, понятно, — произнес Сушкин. — Спокойной ночи, малыши, значит… Что же, иди укладывай нашу дочку спать. За меня не волнуйся, стеснять вас не стану. У меня отдельный номер в гостинице. Но ты все-таки подумай, Зоя. А завтра вечерком я опять зайду.
— Лучше не приходи, — сказала Зоя.
— Ну почему же!.. Я ведь только ради тебя… ради вас с Леной приехал. Я зайду. А ты подумай, подумай, не торопись.
— Я уже все решила, Борис.
— Ничего, все течет, все меняется… Завтра вечерком я вас опять потревожу…
Не торопясь, с достоинством Сушкин зашагал вниз по лестнице.
Вскоре после того, как Дягилевы поужинали и Зоя уложила дочь в постель, в дверь постучался Коршунков.
Он все-таки не вернулся домой, к матери, кружил и кружил по улицам поселка и вот, когда совсем уже стемнело, когда окна домов заголубели телеэкранным светом, решился еще раз зайти к Дягилевым.
В первые дни после сближения с Зоей Коршунков испытывал прямо-таки пьянящее чувство радости, когда видел ее, идущей по цеху. Глядя на нее издали, самодовольно думал: «Вот идет моя женщина. Студенткой была, в Ленинграде училась. А теперь — моя женщина!..» И уверял самого себя: «Пожалуй, женюсь на ней. Человек она скромный, не лезет с поучениями, образованность не выставляет. И вообще, как женщина!.. Заживем с ней душа в душу, буду воспитывать Ленку — пусть нам все завидуют!»
Но когда вмешалась в их отношения мать, от стройности, в которую привел свои мысли Коршунков, ничего не осталось. А теперь, с появлением бывшего мужа Зои, Коршункову все показалось еще более запутанным. Он попытался оценить ситуацию глазами Семена Лучинина и ужаснулся жалкости своей. По-ковбойски хладнокровный Лучинин в подобном положении лишь окинул бы соперника пронизывающим взглядом и без разговоров ушел бы от Зои. А она, конечно же, спохватилась бы, поняла бы, насколько возвышеннее ее любимый по сравнению с бывшим мужем. И умоляла бы о прощении. Только настоящий мужчина уходит раз и навсегда!..