— Я говорю о том, что обстановка разрядилась! — осадил его Лучинин. — А это влияет на производительность труда. Вот у Коршункова в этом месяце показатели получаются лучшими по цеху между прочим. А ты, Коля, скатился на второе место.
Сазонов пожал плечами — и промолчал. Игорь Карцев в разговоры вообще не вмешивался, потому что не знал, как объяснить происшедшие на его глазах события. Он основательно запутался во всем, Игорь Карцев.
Часов в десять утра заявилась на токарный участок раздраженная табельщица Вера Ивановна и с нескрываемой злобой крикнула Игорю:
— Ступай, там тебя к телефону требуют!.. Из редакции.
«Вспомнили! Вспомнили все-таки!.. Ага, вспомнили!» — пел в душе Игоря какой-то обалдело-радостный голос, пока бежал он от участка до табельной, где в окошко была выпущена, словно собака на цепи, телефонная трубка.
— Старина, ты что же пропадаешь? — чуть слышно прошуршал в трубке вялый голос Егорычева. — Тут вопрос надо бы решить, а тебя нет… Ты сможешь прямо сейчас зайти к нам?
Еще не забыл Игорь недавний грозный разнос за опоздание и низкую производительность труда, устроенный ему мастером. И сейчас Лучинин сидел за своим столом с неизменным микрокалькулятором в руках и видел, конечно, покинутый Игорем станок, над которым тоскливо желтела невыключенная лампочка. Но не колеблясь, Игорь ответил Егорычеву:
— Смогу! Прямо сейчас иду…
Запыхавшийся от пробежки по заводской территории, Игорь влетел на второй этаж заводоуправления и здесь увидел курившего на лестничной площадке Олега Егорычева.
— Там народу полно, — озабоченным тоном сказал Егорычев, кивнув в сторону редакционной двери. Его вид поразил Игоря: лицо опухшее, плоское, как раздавленная подушка, под глазами сизые мешки. А глаза — мученические, с проступившей путаницей капилляров на белках.
Егорычев шумно вздохнул, взъерошил рукой серые от седины волосы.
— Я бы сам к тебе пришел в цех, — извиняющимся тоном сказал он. — Понимаешь, срочный материал. Там Алевтина сидит за машинкой ждет — диктовать надо… А у меня башка прямо раскалывается!.. Значит, вот что, Игорек. Как человек ты мне нравишься. По-моему, парень ты честный и порядочный… Суть в том, что Римка Старикова уходит от нас на телевидение. В молодежную редакцию, что ли, — черт ее разберет! В общем, я уламываю шефа, чтобы он взял тебя к нам. Он, правда, мнется… А Стариковой два дня осталось работать… Кстати, она ведь твой рассказ должна была подготовить. Вы с ней на эту тему не говорили?
— Говорили… — Игорь потупился. — Она сказала, что все в рассказе — неправда.
Лицо Егорычева неприязненно передернулось.
— Как будто то, что она писала — правда!.. Напрасно ты забрал текст. Надо было мне отдать. Где он?
— А я его… сжег, — соврал Игорь.
Егорычев мотнул головой — и поморщился. Видно, голова у него, в самом деле, крепко побаливала.
— Красиво, — оценил Егорычев, вскинув взгляд на Игоря. — Ну ладно, это не беда. Сейчас ты должен показать свой журналистский класс. Очерк! Хороший добротный очерк о хорошем добротном человеке — вот что сейчас нужно. Сделаешь — и точка. Тогда, считай, ты у нас в штате. Ну, так денька через три принесешь?
— Разве можно очерк — за три дня?
— Когда приспичит, и за три часа накатаешь, — усмехнулся Егорычев. — Ты оперу не затевай, а найди примерного мужика или тетку, поговори обстоятельно, а потом изложи — грамотно и толково.
— А можно — если не из нашего цеха? — оживившись, спросил Игорь.
— Да ради бога — лишь бы у нас на заводе работал.
— Про Поликарпова можно?
— Валяй про Поликарпова… Между прочим, мы о нем давно ничего не давали. Только не тяни резину: должен сработать оперативно и качественно.
— Ну, я пошел! — с загоревшимися глазами сказал Игорь.
В обеденный перерыв Игорь опять на рысях кинулся в редакцию. Другого подходящего места, откуда мог бы позвонить в кузнечный цех и договориться о встрече с Героем Социалистического Труда, у него не было. Олега Егорычева он уже не застал в редакции.
В комнате редакции была машинистка Алевтина, что-то перепечатывавшая на своей «Башкирии», и Николай Иванович Ткачев, редактор заводской многотиражной газеты «Слава труду».
Николаю Ивановичу было лет пятьдесят пять или чуть больше. Невысокого роста, коренастый, с короткой шеей, редкими седоватыми волосами, скуластым, всегда с настороженным выражением лицом, всегда одетый в темно-синий костюм, в светлой рубашке с неброским галстуком. На груди — несколько орденских планок. Приземистостью, короткорукостью и низкой посадкой головы Николай Иванович напоминал какой-то малорослой породы медведя.