Зато под мышкой он нес легонький и небольшой газетный сверток, но казался этот груз тяжеленным.
Получив его от Зои, подержав в руках (разворачивать ради любопытства показалось неприличным), все-таки прощупав его, Игорь обнаружил проступавшую под газетой пушечку — и сразу обо всем догадался. Ведь сам же примерно месяц тому назад передавал Зое бронетранспортер из пластмассы — подарок Коршункова.
Игорь знал, что Коршунков помирился с матерью и вернулся домой. Знал, что отношения между Сергеем и Зоей усложнились. Знал и об удаче Зои — ее перевели на непыльную, как говорится, работу. Но, замороченный своими делами, он не задумался тогда, что уход Зои из цеха не так уж случаен. Зато теперь победный настрой Игоря омрачался мыслью о предстоящем разговоре с Коршунковым.
Лицо у Коршункова (он сам подошел к Игорю, пригласил на перекур) было спокойным и даже чуть-чуть усталым; он показался теперь старше своих двадцати четырех лет, казался человеком вполне зрелым, уверенным и слегка разочарованным в других людях.
— Сколько же тебе в газете будут платить? — поинтересовался Коршунков.
— Не знаю, — смущенно сказал Игорь. Он действительно не знал и стеснялся спросить об этом в редакции.
— Вот так здорово! Переходишь на другую работу, а самого главного не узнал. Мальчишка ты все-таки еще, Игорь. Ну, ничего, скоро повзрослеешь!.. А наставника-то твоего все-таки заело, что первое место не досталось, ты заметил?.. Ну, как же, — уже язвительным тоном продолжал Коршунков, — нынче первым со мной поздоровался. Руку так это официально пожал… Заело, заело! Просто артист, виду не подает. А вот ты присмотрись к нему и заметишь, как он весь… трепещет! Ничего, пусть напрягается! Только я этот флажок, — Коршунков кивнул на висевший над его станками вымпел, — никому не уступлю!.. Прямо так можешь и написать обо мне: место свое никому не уступит! Помнишь, ты хотел обо мне статейку набросать? Вот теперь уже можно. Пусть там, в инструментальном, попрыгают от злости! А то вешали мне всю дорогу лапшу на уши: торопыга, мол, настоящего универсала из тебя не получится… Вот и пусть узнают, что я могу показать, если работа по мне. Как, напишешь заметку?
— Да у меня сейчас есть задание, — сказал Игорь, стараясь не смотреть а глаза Коршункову. — Про Поликарпова должен написать. Ты слышал про такого?
— Слышал, — пренебрежительным тоном, ответил Коршунков. — Ничего, время на меня работает! Еще будет такое, что и меня везде станут показывать! У меня не сорвется, парнишка я четкий!.. Так что имей в виду, корреспондент. Вы ведь нашей славой живете. Вот, значит, дружись со мной, пока другие корреспонденты меня еще не откопали!
Игорь взглянул исподлобья на Коршункова.
— Знаешь, что мне Поликарпов говорил? Он сказал, что если тебе для личных нужд требуется одно ведро воды, то доставать из колодца надо все же два ведра: одно для себя, другое для общества, для народа. И в любой работе главное — не слава для самого себя, а польза для своего народа. Поликарпов считает, что честный труд соединяет каждого человека со своим народом, с историей своей страны, поэтому чувствует себя уверенно только тот, кто с народом прочно связан.
Коршунков снисходительно улыбнулся.
— Твоему Поликарпову теперь все можно говорить — он своего добился!.. Народ! А что это такое — ты знаешь?
— Ну, люди, соотечественники. Те, — вспомнил Игорь слова кузнеца, — кто для пользы жизни работает. Ведь жизнь и после нас должна продолжаться. Вот те, кто ради жизни старается, по совести живет — это и есть народ.
— А, все это только высокие слова! Ну где ты его видишь, народ свой?.. Вот я вижу: наш участок. Есть мастер Лучинин, которому хочется в начальники цеха продвинуться. Есть Сивков, который тоже хотел бы в начальники, да не повезло в жизни, образование подсекает. Есть Сазонов, который мне завидует, потому что я быстрее его работаю. И есть Витя Фролов, который вообще работать не любит!.. Ну, что, вот это и есть народ? Да просто-напросто люди… А все люди, между прочим, хотят одного и того же: полегче работать, побольше зарабатывать, покрасивее жить!
У Игоря Карцева еще не выработалось своего отчетливого представления о народе. Поэтому спорить с Коршунковым он не стал. Тем более, что его как-то коробило замеченное в интонации, в выражении лица Коршункова высокомерие. И он почувствовал, что может наконец сообщить Коршункову о самом главном.