Как всегда, на подъеме вдоль гаражей обогнал Карцевых и, петляя, нетерпеливо-семенящей походочкой побежал вперед Назарченко, работник отдела снабжения и сосед Карцевых по подъезду. Нетерпеливый человек имеет дачу, имеет машину, недавно купил цветной телевизор, теперь в недоумении — что еще приобрести? А хочется ему еще что-нибудь купить, что-то захватить, чем-то завладеть..
Вот пожал руки Алексею Фомичу и Игорю кругленький старичок Георгий Максимович Болдырев. Давно на пенсии, а все таскается на завод, слесарем в технологической лаборатории состоит. Дома боится оставаться, говорит, болезнями вся квартира пропиталась.
Болдырев и Алексей Фомич по обыкновению заговорили о погоде. Игорь был доволен, что Георгий Максимович к ним присоединился, опять у него были натянутые отношения с отцом. Стыдно было Игорю за вчерашний пьяный бунт.
Но и отец виноват. Знал ведь, что Игорь пришел домой выпивши. Ну и помолчал бы. Нет, стыдить начал, молокососом обозвал. Игорь не сдержался и восстал. Высказал отцу, что это он и его поколение в существующих порядках и непорядках виноваты. Что блат повсеместно. Что взяточничество процветает. Что всюду только и видишь равнодушные и наглые мещанские рожи. Что настоящие интеллигенты вывелись, потому что честным умственным трудом на жизнь не заработаешь… И так далее. Короче говоря, все, на что в пивном зале Олег Егорычев ему жаловался, Игорь потом отцу высказал.
Конечно же, и Алексея Фомича прорвало. Стал свое военное детство вспоминать, как лебеду в деревне ел. А с шестнадцати лет уже на заводе. Потом интеллигенцию стал казнить за то, что американские штаны донашивает и молодежь этим заразила.
Игорь взялся было защищать интеллигенцию и молодежь, но запутался, совсем разозлился и ушел из дома.
Игорь с завистью посмотрел на шагавших справа от него отца и Георгия Максимовича. Хорошо им! Жизнь, в общем-то, позади. И все тяготы выбора собственного пути тоже позади. Все-то им ясно и понятно, все-то в их жизни спокойно, совесть их не мучит, чувство вины не давит, идут себе не спеша, про события в Иране беседуют.
А вот Игорю не до политики. Как ребятам с участка теперь в глаза смотреть? Как с этим тихим Коршунковым теперь держаться? И как ему Зою повидать, чтобы извиниться за вчерашнее?
Семен Лучинин все еще верил в скорый переход Игоря в редакцию. Поэтому сохранял к нему душевное расположение. И на «пятиминутке» опять поручил Игорю выгодные кольца.
— Я лучше на труборезку, — хмуро заявил Игорь.
Лучинин не понял.
— Что это с тобой стряслось?
— Ничего… Только несправедливо: все Фролов да Фролов на трубах. Пусть будет как раньше: по очереди.
— Ну, смотри… дело хозяйское, — охотно уступил Лучинин.
— Что это с тобой случилось? — спросил Витюня Фролов, подошедший к Игорю, когда тот уже настраивал станок для резки труб.
— Да ничего… Ты работай давай, «калым» же достался!
— Я на деньги не жадный, — сказал Фролов, пренебрежительно отмахнувшись рукой. — Знаешь, Игорь, а мне все-таки жалко, что ты от нас уходишь!
Игорь болезненно сморщился, прикусил верхнюю губу.
— Шел бы ты, Витюня, подальше!.. Не до тебя, понимаешь!
— Так бы сразу и сказал! — Фролов развеселился и пошел к своему станку.
И еще один любопытствующий остановился возле Игоря.
— Ну как, перевод скоро будем обмывать? — спросил Коршунков.
— Не скоро…
— Почему? — Коршунков удивленно вскинул бровь.
— А потому что меня не взяли в редакцию! — признался, точно с вышки в воду бросился, Игорь.
— Ин-те-ресно! Обещали, обещали — и вдруг! Вообще, такое у нас не редкость — такая вот обязательность…
Отвернувшись от станка, Игорь пристальным, даже упорным взглядом уставился на Коршункова.
— Необязательность… — рассеянно повторил он. — Это да. Но не в этом дело. Просто ты — политически грамотный и подкованный товарищ. Хорошо в экономике разбираешься. Вот в чем секрет. Экономика ведь важнее душевной зоркости!
— Что ты несешь? — не понял Коршунков. — Какая душевная зоркость?
— А такая… какой у тебя нет и никогда не будет. Но зато твой тесть — это фигура! Ты молодец, знал, на ком жениться. Я тоже жениться буду с разбором. Вот возьму и женюсь на дочке председателя горсовета, а? Это же меня тогда в любую городскую газету возьмут, правда?
— Я, между прочим, еще не женился! Ты что, спятил, что ли?
Но Игоря все более увлекала эта игра: переключение с образа стоявшего перед ним Коршункова на воображаемого Александра Шатихина. Оказывается, они вполне взаимозаменяемы!