Иногда, когда к Дане привозили колепсол или кетамин, мы сидели, обколотые, на скамейках Александровского сада, неподвижно глядя перед собой. Кетамин не считался в наших кругах тяжелым наркотиком. Это был препарат анестезии для беременных женщин или для животных, но это в больших дозах и по вене. А если делать, как мы, то есть колоть в мышцу половинную дозу, то через полчаса мир преображался, искажался, и восприятие на несколько часов изменялось. Как будто какой-то шутник останавливал время и принимался баловаться, растягивая или сужая пространство, как в кривом зеркале. Трава и кетамин, переходы, алкоголь и изредка сгущенка. В моей жизни не было понятия «вчера» и «завтра». Когда-нибудь мы все умрем. И тогда посмотрим, кто и в чем был неправ. А пока... Пока, слава богу, есть на свете Данила Тестовский, и мне, скорее всего, удастся пережить эту зиму.
Глава 3 Вершитель судеб
Он появился в середине ноября. Не могу сказать, что я сильно обрадовалась ему. Скорее приняла это как данность. Он появился, а у меня внутри вдруг надломилась стена изо льда, которую я возвела с того времени, что умерла. Оказалось, лед – не такой уж хороший строительный материал. В один прекрасный день он может растаять и стечь грязным потоком, оставив охраняемый объект беззащитным. Мое сердце.
– Привет. Ты кто?
– Я Элис, – ответила я невысокому, плотно сбитому пареньку с привлекательным лицом. Джинсы, ботинки типа моих, огромные, драные, на шнурках. Мешковатый свитер. За плечами болтаются потертый рюкзак и гитара. Что-то в этом парне было такое, что я сразу и окончательно признала в нем своего. И не просто своего, а того, кто свой именно по отношению ко мне, лично ко мне. Гитарист, красивое лицо, красивое в основном из-за глубоких, нежно-голубого оттенка глаз. Даже несколько иконописных. Какой-то мужской ореол, притягательный, уже почти мною забытый. Он был из тех, кому сразу, с первой минуты мне бы захотелось понравиться. Сам же он явно плевал на то, нравится он или нет.
– Ага. А где Данила?
– Данила гуляет. У него променад.
– Ну конечно. Старый перец продолжает наслаждаться жизнью. Не работает?
– Ну что вы? Как можно? – улыбнулась я. Данила на работе – это и в самом деле было бы извращение.
– Действительно.
– А вы кто? – спросила я наконец. Он стоял в прихожей, с рюкзаком и с гитарой на плече. Странник. Вольный, как ветер, неуловимый, как ветер. Все эти эпитеты я начала использовать позже, когда уже знала его. Тогда я уже могла бы сказать про него – жестокий, как ураган. А пока... Пока он стоял передо мной совершенно незнакомый.
– Лекс. Не слышала?
– Нет. А что, могла? Вы так известны?
– Можно на «ты», – скривил он рот. Видать, его покоробило мое обращение.
– Спасибочки. Ты по какому вопросу? – я наседала, так как уже чувствовала здесь себя чуть ли не хозяйкой. Мы с Даней только что избавились от делегации кислотников из Питера – и вот снова гонец.
– Я по вопросу общения с Данилой. Только не говори, что ты тут теперь распоряжаешься. Это, кажется, все еще Тестовская? – обозлился он, сбросил гитару, снял ботинки и завалился на диван. И через пару мгновений захрапел. Я отползла на кухню и опасливо прислушивалась к храпу этого Лекса.
– Элис, ты кого пустила? – спросил Даня, уставившись на калачик под одеялом. Променад его освежал и бодрил. Он стоял в прихожей, порозовевший, и от него веяло осенью.
– Это Лекс. Наглый. Ввалился и улегся спать. Трезвый, – оправдывалась я.
– Лекс, – вдруг заулыбался Даня. – Ну конечно. Кто же еще может так нагло занять весь диван и храпеть. А ну вставай, подлец. Ты откуда?
– Отвянь, Данька. Я спать хочу, – пробормотал гость и еще плотнее упаковался под одеялом. Самое удивительное, что Данька как шелковый ушел на кухню и принялся ждать, когда же наконец его величество Лекс соизволит проснуться.
– Он что, «великий» человек? Выглядит обычным придурком, – не унималась я.
– Это же Лекс. Ты ничего не слышала?
– Нет. Он мне тоже намекал, что популярен. Выпендривался, по-моему.
– Он пишет обалденные песни. По-настоящему классные.
– Это редкость, – согласилась я.