Лукас рассмеялся:
— Ох, дорогой мой, я же вам не угрожаю. И позвольте мне также заверить вас, что я не оставил никаких посланий моему адвокату!
Питер встал и в ярости отпихнул назад кресло. Беллами, тоже поспешно вскочив, опрокинул свой стул и поднял его. Клемент сдвинулся вперед на краешек стула. Лукас облокотился на стол и подпер рукой подбородок.
Питер поднял с пола пальто и шляпу.
— Я ваш судья, — произнес он и добавил в крайнем волнении, отрывисто и неразборчиво: — Небеса… свернутся… как свиток…
Лукас хранил молчание. Он сделал легкий жест, то ли сочувственный, то ли прощальный.
Питер решительным шагом направился к выходу, и Беллами, в отчаянии глянув на остающихся братьев, поспешил за ним. Хлопнула входная дверь.
Словно не услышав стука захлопнувшейся двери, Лукас продолжал сидеть, задумчиво глядя в окно. Клемент ждал заключительных слов брата. Поскольку Лукас продолжал молчать, Клемент, подобно зрителю, покидающему закончившийся спектакль, рассеянно взял лежавшую рядом куртку, встал, оделся, поправил на покинутом Питером кресле украшенную вышивкой подушку и отнес его обратно к камину. Клемент также взял за верхнюю перекладину спинки стул, на котором сидел Беллами, и отнес на должное место к книжным полкам. Наконец он вернулся к столу и встал перед Лукасом. Поскольку Лукас продолжал смотреть в окно, Клемент сказал:
— Ладно, я пошел, до свидания.
— Не уходи пока, — подал голос Лукас, дружелюбно взглянув на брата, — Посиди еще немного.
Клемент вынес из-за стола свой стул и сел напротив Лукаса. Он подумал, что они оба одержимые, оба сумасшедшие колдуны.
— Как странно, — промолвил Лукас, — что он использовал образ сворачивающихся в свиток небес. Он встречается в книге Исаии, а потом повторяется в Откровении [60]. У Исаии так описывается гнев Господа, изливающийся на грешные народы. А в Откровении тот же образ упоминается при описании того, что произойдет после снятия шестой печати, когда сотрясется земля, почернеет солнце, упадут звезды и скроется небо, свившись как свиток. Но ведь иудеи не читают книг Нового Завета. Интересно все-таки, в какой же вере он воспитывался?
— Безусловно, в той, которая одобряет идею возмездия, — ответил Клемент. Он чувствовал себя совершенно вымотавшимся, и ему очень хотелось поскорее уйти.
Лукас продолжил, говоря меланхолично, с каким-то мечтательным видом:
— Художники, знаешь ли, именно художники во многом отразили идеи христианства! Но на фреске «Страшный суд» Микеланджело изобразил также Христа как карающего судью с поднятой дланью! Вот будет интересно, если окажется, что в каком-то смысле существует жизнь после смерти.
— Лук, ты же не веришь в такие вещи!
— Не в традиционно описываемом смысле. Вполне допустимо, что после формального установления смерти тела его мозг может продолжать работать в какой-то сумеречной зоне, подобно заведенному механизму.
— Выздоровевшие люди, описывающие подобные сцены, все-таки не умерли!
— Да, но ведь в этом есть своеобразная и потрясающая достоверность, как и в понятиях буддийского бардо [61] или христианского чистилища… Да и греки тоже изображали ад в виде некоего сумеречного мира.
— Лук, как ты можешь говорить такое…
— Безусловно, он прав, он жив лишь наполовину, как зомби, жуткая марионетка, кукла. Человеческий мозг скрывает множество тайн. Да успокойся ты, Клемент, я просто размышляю. Что касается сворачивающихся в свиток небес, то это еще более правдоподобно, наша планета является чудом природы, которое в следующем веке мы разрушим нашими собственными порочными и бессмысленными действиями. Наша история очень скоро подойдет к концу. Теперь, когда Господь умер, нам наконец открылась правда, и, более того, эта правда уже посажена на короткий поводок. Во всяком случае, мы ничтожны, и наши занятия не имеют никакого значения. Ладно, мне пора вернуться к работе.
— Но зачем ты все это так повернул? Он, казалось, настроился на дружелюбный лад, толковал об оливковой ветви, а потом опять разъярился. Тебе не следовало дразнить его.
— Мой милый, раздразнил его именно ты, вот в чем кульминация трагедии. И знаешь, я теперь склоняюсь к мысли, что мы с самого начала неверно разыграли эту партию.
— Ты подразумеваешь, что нам следовало настаивать на шуточной, глупой игре, на том, что ты никогда не намеревался?.. Все равно ничего нельзя доказать…
— Чертовски недостойно, практически немыслимо. К тому же он застал нас врасплох, поскольку мы полагали, что бедняга умер. Ох, не важно. Он все-таки невыносимый зануда.