— Скажите мне, есть ли Бог?
— Да! — слегка повернув голову, откликнулся ангел, и вихрь его ярких одежд исчез за углом.
Беллами ускорил шаг, но, когда завернул за угол дома, ангел уже исчез. Медленно продолжив путь, Беллами заметил, что гладкие плиты балкона сменились гравиевым покрытием, сквозь которое тут и там пробивались ростки зеленых растений. Не останавливаясь, он пошел дальше, и тут за его спиной раздался легкий звук чьих-то шагов по гравию террасы. Беллами мгновенно понял, кто идет за ним, и подумал: «Вот и Он». Беллами даже не успел повернуть головы. Упав ничком на гравий, он начисто лишился сознания.
Задыхаясь от волнения, Беллами начал выплывать из этого сна и сразу подумал:
«Мне же следовало войти в тот дом, а я не вошел. Ничего, я войду в следующий раз. Но ведь следующего раза не будет!»
И вновь он уловил за своей спиной звук тех шагов по жесткому гравию и отдался чувству восторга, завершившемуся полной прострацией. Окончательно проснувшись, Беллами судорожно вздохнул. На него сразу навалились яркие воспоминания. Он приподнялся на локтях, потом сел на край кровати, прижав руку к колотящемуся в груди сердцу. Пижаму он, как обычно, надел поверх нижнего белья. Вечером ему казалось, что он не сможет уснуть, но он заснул. От тяжести горестных переживаний человека порой клонит ко сну. В комнате было холодно. Беллами включил свет и снял пижаму. Облегчившись в раковину, он плеснул в лицо холодной водой, вечно капающей из крана. Машинально натянув брюки, рубашку и свитер, Беллами сунул ноги — носки он не снимал даже на ночь — в домашние тапки. Он подумал, что такова человеческая жизнь, что так живут достаточно счастливые люди. Беллами наполнил водой из-под крана чайник, нашел спички, зажег горелку и поставил греться воду, потом опустил монетку в счетчик электрического обогревателя. Ему не хотелось бриться, он ведь хорошо побрился вчера, а теперь, возможно, уже никогда не будет бриться. Он услышал, как над его головой началась обычная суматоха пробудившейся семьи пакистанцев, раздался детский щебет. Его вдруг охватило ужасное презрение к самому себе, оно обрушилось на него подобно свинцовой штормовой волне. Чайник вскипел. Найдя кружку, Беллами опустил в нее чайный пакетик и, держа кружку над раковиной, налил в нее кипяток из чайника, как обычно ошпарив руку. Он вновь сел на кровать и поставил кружку на пол. Потом встал, подошел к окну и, оттянув хлопчатобумажные занавески, глянул на улицу через грязный сетчатый тюль. Снег кончился, за окном лил дождь. Беллами выключил свет, вернулся к кровати и опять сел. Если бы только он мог выкинуть из головы тот золотой период — всего-то час, наверное, — во время которого он представлял себя, причем во всех замечательных подробностях, секретарем Питера, другом Питера, помощником, организующим вместе с Питером великое учреждение для решения человеческих проблем. За то короткое время Беллами успел так размечтаться, что перед его мысленным взором уже предстала вселенская картина спасения мира. А теперь все пропало. Картину смыло с горизонта, поглотило океанской волной. Вот так, как всегда, опять у него ничего не вышло. Все страдания снова окружили его, в этот самый момент, на этих несчастных улицах, в этих несчастных комнатах. Как он мог вообразить, что обладает силой, способной улучшить жизнь хотя бы одного крошечного существа в этом мире? Отец Дамьен отказался от него, покинул его и Питер Мир. Они были настоящими, или, вернее, казалось, что они укажут ему путь к настоящей жизни. Допустим, он пойдет в ту клинику, ведь доктор оставил кому-то адрес. А надо ли? Можно ли вообще найти то место, существует ли оно в реальности? В любом случае, те люди не позволят ему увидеть Питера… и даже если позволят, то это будет уже другой Питер.
Прошло время. Чай в кружке совсем остыл. Надо чем-то заняться, надо надеть ботинки, надо пойти прогуляться, надо застелить постель, надо прибрать в комнате. По крайней мере, он может почитать Библию, которая лежит на прикроватном столике. Беллами взял книгу и, открыв наугад, прочел о том, что Бог повелел Ездре передать израильтянам, чтобы они отпустили иноплеменных жен и детей, рожденных ими. О, плач и скорбь, женские слезы и детские крики.
«У меня нет жены и нет детей, — подумал Беллами, — Я отказался от своего пса, и он забыл меня. И Магнус Блейк тоже забыл меня, а я забыл его».
Беллами закрыл Библию. К этому моменту воспоминания о недавнем сне потеряли четкость, от них остался лишь живописный туман. С пронзительной ясностью ему вспомнились слова, сказанные Вергилием Данте, которые отец Дамьен прислал ему, а Клемент перевел. «Свободен, прям и здрав твой дух; во всем судья ты сам».