Туся убрала с лица растрепавшиеся волосы и лениво оправила отделанную натуральным кружевом рубашку с ее личной монограммой, подарок графини Херберштайн. Когда-то в ее жизни существовали и такие приятные мелочи. Похоже к ним придется привыкать заново, как и к жизни без постоянного страха и напряжения.
Устроившись поудобнее, Туся обозревала спартанскую обстановку флагманской каюты, отражавшую пристрастия и характер ее хозяина, голова которого покоилась на соседней подушке.
Арсеньев пока спал, и она могла вдоволь на него насмотреться. Правда больше всего ей хотелось прикоснуться поцелуем к его чуть приоткрытым губам, поправить взъерошенные волосы, положить ладони на грудь, почувствовать, как бьется сердце, и поверить, что все это происходит с ними наяву. Судя по цвету лица и ровному дыханию, Командор чувствовал себя хорошо. Неужели те пределы, которых они достигли во время поединка, отпустили их безо всяких последствий?
Арсеньев открыл глаза и блаженно улыбнулся. Это выглядело настолько естественно и при этом настолько несбыточно, что Туся не выдержала спросила:
— Саша, скажи мне, мы правда живы?
— Это стоит проверить, — философски заметил Арсеньев, подавшись вперед и припав поцелуем к ее губам.
Туся ответила со всей возможной горячностью и наконец-то сумела его обнять. Арсеньев не остался в долгу.
— М-м-м! Похоже на то, но я до конца не уверен, — заключил он по прошествии какого-то времени, заполненного сначала робкими, но затем все более страстными и требовательными ласками.
На всякий случай он проверил ее пульс, не нашел ничего опасного и продолжил, благо Туся не собиралась ему мешать и только млела от восторга. Вскоре кружевная сорочка отправилась вслед за одеялом. Разгоряченному, податливому как масло телу не требовалось никаких покровов. Арсеньев вел ее по кругам наслаждения, словно доказывал великую теорему жизни. Жизнь есть любовь, и как не бывает любви без жизни, так и жизнь замирает и скукоживается без любви.
Потом они лежали, прижавшись друг к другу, утомившись от ласк, но не в силах разжать объятья и просто упивались сладким послевкусием, наслаждаясь близостью. Туся прислушивалась к своему телу, с улыбкой вспоминала новые ощущения.
— Я думала, после всех этих приключений мы проваляемся в медотсеке не меньше месяца, — поделилась она.
Арсеньев как-то странно глянул на нее, а потом прижал к себе так крепко, словно ее грозил унести ураган.
— После встречи с коллегой Дриведи я пережил остановку сердца, а тебя мы просто едва не потеряли.
Туся потянулась за одеялом. Ее начинало трясти. А она еще радовалась, что все обошлось так благополучно, и они отделались малой кровью.
— Так сколько мы здесь? — жалобно спросила она.
— В каюте со вчерашнего дня, — пояснил Арсеньев, ласково проводя рукой по ее волосам. — А до этого была неделя интенсивной терапии и знакомства с установкой энергообмена.
Перед Тусиными глазами в единый миг, словно разрозненные фрагменты головоломки, пронеслись картины, почерпнутые как из собственной памяти, так и позаимствованные из воспоминаний Арсеньева.
Она вновь увидела платформу антиграва, очертания корабля вдали и близких друзей, которые хлопотали рядом. Наташа устраивала ее голову поудобнее, поправляла маску, пыталась влажным полотенцем стереть с ее лица и груди грязь и тлетворные снадобья Наги. Петрович со всей возможной бережностью освобождал ее руки от остатков цепей. Клод перебирал медикаменты, поминутно выслушивал ее пульс, с каждым разом становясь все мрачнее.
Командор, тяжело переводя дух, лежал рядом, говорил что-то ободряющее, бережно прикасался растрескавшимися губами к ее вискам, шее, лицу. Потом глухо застонал и схватился за грудь, неловко откидывая левую руку. К счастью, Клод мгновенно понял, что происходит, и сумел восстановить работу сердца командира и наставника до того, как кислородное голодание убило мозг. Туся увидела, как остекленевший, почти остановившийся взгляд Командора приобрел осмысленность, и потеряла сознание.
Потом они лежали рядом в медотсеке, и Туся глазами Арсеньева смотрела на свое многострадальное тело, на котором не смытые потом и не стертые Наташей рисунки и остатки зелья превратились в неряшливые зеленовато-бурые пятна. Потом в поле зрения попали экраны приборов, фиксировавших ее жизненные показатели, и все остальное утратило всякое значение.