Проводив односельчан, Гушмазуко сел перед горячей товхой. На сухощавом лице его играли отблески пламени. Он сидел неподвижно, как древний пень давно срубленного дерева. В складках его сжатых тонких губ и в тяжелом подбородке было что-то упрямое, мужественное, не тронутое старостью. Суд и тюрьма не сломили его, казалось, наоборот, наполнили его какими-то новыми силами. У него на многое впервые открылись глаза, только сейчас он понял, что горе приносят в чеченские аулы царские чиновники.
Гушмазуко родился и прожил всю жизнь среди этих хмурых гор, его представление о мире ограничивалось новостями сельского схода и всем тем, что происходило на виду этих горных вершин, даже облака, что кочуют над этими горами, были для него недоступной тайной. Он верил законам предков. В его представлении только он — закон предков — может обеспечить порядок и восстановить справедливость. Махкетинский старшина Говда с помощью другого царского ставленника — Адода — увел невесту его сына и опозорил дом старого Бахо. Ну что ж. В отместку — опозорить его за это дважды. Пристав Чернов несправедливо посадил в тюрьму его и его детей. Убить за это Чернова, и делу конец.
Так рассуждал Гушмазуко. Правда, убить человека — дело нелегкое и грех немалый, но зато другие не посмеют оскорбить твое мужское достоинство.
Нелегкие дела свалились на плечи Гушмазуко и его семьи. Всю жизнь его преследовал страх оказаться трусом. Этот страх был сильнее, чем страх перед самим аллахом, которому старик так усердно молился всю жизнь. Еще в детстве он возмущался людской слабостью; он не раз видел, как их унижали и оскорбляли богатые и сильные; видел, как наглость торжествовала над простодушием, и с тех пор возненавидел душевную мягкость.
Вошла Зезаг, молча поставила перед ним на низенький столик чашку калмыцкого чая, горячий чурек, сыр с маслом и, густо покраснев, отошла к дверям.
Гушмазуко посмотрел на столик, затем молча поднял взгляд на невестку. Отложив в сторону уже скрученную цигарку, он взял со стола чашку с чаем, бросил в него щепотку соли и тут же поставил ее обратно.
— Зезаг, — сказал он, обернувшись к невестке, — меня одолевает жажда, разреши мне выпить этот чай.
Зезаг молчала, опустив голову. Гушмазуко повторил свою просьбу. Невестка продолжала упорно молчать.
— Что же делать, — сокрушенно вздохнул старик. — Буду сидеть голодным, коль, ты не разрешаешь пить чай. Ну как, можно? — спросил он в третий раз.
— Можно, пейте, — сказала наконец Зезаг тихим голосом.
— Баркалла тебе. Да продлит аллах твою счастливую жизнь,— произнес старик и, отпив из чашки глоток чая, поставил ее на столик. — Расскажи, как твои дела, довольна ли ты жизнью, не обижают здесь тебя?
— Довольная, дада, баркалла. Как ваше здоровье? — спросила в свою очередь Зезаг, все более смелея.
— Слава аллаху. Как видишь, пока чувствую себя неплохо. Только вот не знаю, что ждет нас завтра.
— Аллах вознаградит вас добром, слава ему, все будет хорошо, — сказала невестка, не поднимая головы.
— Дай аллах. Как ты сама, здорова?
— Я-то ничего.
— Хорошо, очень хорошо. Ну а как мой приятель Хушулла поживает?
— Пока хорошо, только вот эти беды, что были со мной, сильно потрясли его, — ответила Зезаг.
— Это ничего, лишь бы был здоров. А все остальное пройдет со временем.
— Да вознаградит вас аллах всем добрым.
— Баркалла тебе, Зезаг. Иди, будь свободна, — величественно и просто сказал старик и отвернулся от невестки.
Пятясь спиной к двери, Зезаг вышла.
Гушмазуко посмотрел вокруг себя и, не найдя щипцы, ловко выхватил пальцами из огня горячий уголек, прикурил от него цигарку из крепкого самосада. Раза два глубоко затянувшись дымом, задержал его в груди, как бы смакуя, и только потом начал выпускать дым через нос. Лицо старика словно застыло, и только густые, выгоревшие на солнце рыжие брови его зашевелились, то смыкаясь на переносице, то удивленно поднимаясь и тревожа морщины на лбу. И как бы старик ни старался выглядеть спокойным, брови выдавали его. Да и как пребывать в благодушии, хоть он и дома теперь, если род Бахоевых не расплатился сполна за бесчисленные оскорбления. Есть, есть еще о чем тревожиться сердцу старика.
2.
Совершив ночную молитву, Гушмазуко давно уже спал. Только жена его сидела у горящей слабым пламенем, затопленной на ночь печи, томимая тревогой за сыновей. Никогда ведь еще не бывало, чтобы Зелимхан не возвращался в тот день, когда обещал. А теперь вот уже четвертые сутки, а его все нет. И сегодня впервые старая женщина ощутила свою слабость. Слезы тихо катились по ее изможденным морщинистым щекам. С тоской смотрела она на угасающий огонь, и сердце ее сжималось в мучительном предчувствии. Материнским чутьем знала она, что сыновья пошли на опасное дело.