Таково сердце любящей матери. Матери, которая в великом страдании рожает детей и первая учит их мудрым законам предков, чтобы потом, когда они станут взрослыми, жить в постоянном страхе за них. Она добывает огонь и поддерживает его всю ночь; выделывая шкуры и сукна из шерсти, она обшивает семью, варит пищу и ест сама то, что остается от детей. Она ложится спать последней и встает первой. Это она — женщина — дает начало жизни и сама умирает, не оставив на земле даже своего имени...
А вдруг кого-нибудь из сыновей привезут раненым или, еще хуже, мертвым? А может быть, сегодня другая мать будет в приступе горя рвать на себе волосы? О ты, беспокойное сердце матери, одному тебе известно, как тяжки эти минуты!..
Долго сидела мать абрека у очага, пока последние голубые огоньки в нем не погасли и сгоревшие головешки не покрылись серым пеплом. Потом железной лопаточкой сгребла жар поближе к тому месту, где лежал Гушмазуко, прикрутила лампу и прилегла; на войлок, расстеленный на тахте у ног мужа.
Она еще долго слышала, как ворочался, кряхтел и покашливал муж. Но ни одним звуком не дала знать ему о своей бессонной тревоге.
* * *
Зелимхан то вставал, превозмогая сон, то снова садился, утомившись от мыслей. Для его действенной натуры самым трудным делом было терпеливое ожидание, но умение ждать — одно из необходимых свойств абрека. Они с братом расположились на обрыве, у поворота узкой дороги, под нависшими листьями орешника. Солтамурад спал, положив голову на низкий замшелый пень, а рядом с ним покоилось его старое курковое ружье. Зелимхан закурил, синий дымок расплывался и таял между листьями орешника.
Вот уже четвертые сутки братья Гушмазукаевы не появляются в родном ауле потому, что дали обет не возвращаться туда, пока не отомстят еще одному из своих врагов. Нет, возвращая невесту брата и вырывая свою жену и детей из тюрьмы, Зелимхан не забыл о том, что первопричиной несчастий и позора, обрушившихся на его дом, является старшина Адод из Харачоя. На нем же лежит кровь двоюродного брата Ушурмы, убитого в схватке, когда люди старшины отбивали Зезаг. Теперь своей кровью должен ответить сын Адода. Так велит закон, жестокий закон отцов, который гласит: «Око за око, ухо за ухо».
Ничто не нарушало тишину прохладного горного утра. Только изредка перекликались дрозды и певучие иволги.
Зелимхан оглянулся на брата и увидел, что тот не спит. Глаза Солтамурада блуждали, было видно: он напряженно раздумывает над чем-то.
— Ты о чем? — спросил его абрек.
— Что-то слишком долго он не показывается. Может быть, пошел другой дорогой?
— Просто задержался в Ведено, — ответил Зелимхан, — не беспокойся. Многие люди говорили, что он пойдет в крепость на один-два дня. Говорили, что возвращаться будет этой дорогой.
— Вот об этом я как раз и думаю. Многие говорили... Так можно было готовить для нас засаду, используя его как приманку. Ведь начальникам в крепости хорошо известно, что на семье Адода наша кровь...
— Я и сам думал об этом, — спокойно ответил Зелимхан, — но чем мы рискуем? Если солдаты нападут на нас, мы будем защищаться. Если солдаты покажутся без него, мы тихо уйдем. Но вернее всего, что они будут вместе с ним, тогда мы будем сражаться, и сын Адода будет убит этой рукой.
Сын Гушмазуко выполнял клятву, данную отцу, и, точно ища доказательства уверенности, прозвучавшей в его последних словах, взглянул на свою сильную руку.
Но вот на дороге показался человек. Зелимхан с братом застыли, устремив взоры на дорогу.
— Нет, это не он, — почти шепотом сказал Зелимхан и глубоко вздохнул.
Помахивая палкой, по дороге неторопливо прошел старик. Солтамурад узнал его. Это был тот самый мулла, который благословил его брак с Зезаг.
Из-за гор выглянуло солнце. Засветились яркими красками вершины Харачой-Лама. В роще громче запели птицы.
— Мулла, видно, пошел в Ведено, чтобы благословить какое-нибудь очередное злодеяние начальства, — отозвался Зелимхан, поглядев ему вслед.
— Может быть, — нехотя ответил Солтамурад, не испытывавший никакой вражды к этому человеку.
Прошло еще около часа, пока из-за поворота показался человек.
— Он... — прошептал Зелимхан, махнув рукой брату. — Идет один. Сиди спокойно.
Братьев охватило волнение. Особенно сильно волновался Солтамурад, которому казалось кошмарным сном все происходящее. Ведь с сыном Адода он дружил в детстве, играл с ним в альчики и прятки. Вспомнил Солтамурад, как однажды сын старшины вытащил его из проруби, куда он провалился, катаясь на санках. А теперь они враги, кому-то из них троих надо уйти из жизни. Странно, очень странно и страшно.