Но напрасно думал Зелимхан, что Гушмазуко не ведает о планах генерала Михеева. До старика уже дошла весть о намерении начальника Терской области переселить близкие абреку семьи харачоевцев в холодные края России, обрекая их на вымирание. Потому и сидел Гушмазуко такой мрачный, а в его окруженных морщинами глазах таилась печаль. И он, Гушмазуко, с суровым одобрением встречавший до сих пор смелые, но справедливые действия старшего сына, заслышав о Сибири, впервые подумал: «Может быть, предложить Зелимхану сдаться властям, чтобы из-за него не лились слезы невинных людей?».
Гушмазуко прекрасно понимал, что их вернули в аул лишь как приманку для Зелимхана. Понимая это, старик всегда держал ухо востро, все помыслы его были направлены на одно: как выйти победителем в этом поединке хитрости и ловкости, какими путями перехитрить старшину Адода и полковника? Но теперь, как никогда, становилось ясно, что самая серьезная опасность нависла не только над Зелимханом и его семьей.
На ум старику приходило лишь одно: уехать подальше отсюда, в Иран или Турцию. Об этом он и сказал старшему сыну.
— В Турцию? — удивился Зелимхан. — Расстаться с родиной? Ни за что!
— Ну а что же делать? Другого выхода ведь нет, — сказал отец, и в его голосе прозвучала растерянность. — Из-за нас терзают весь аул. Собираются кое-кого из близких нам, а вас тем более сослать в Сибирь.
«Он и об этом знает», — подумал Зелимхан, а вслух сказал:
— Не знаю, как и быть. Я готов уйти хоть на край света, лишь бы из-за меня людям не чинили беды... И если бы я не боялся бога... — он не договорил.
— И что бы ты сделал тогда? — спросил отец.
— Я покончил бы с собой.
— Как тебе не стыдно? — грозно крикнул Гушмазуко — Это не похоже на тебя. Не этому учил меня, а потом тебя Бахо. Помнишь, он говорил: «Нельзя покорно сдаваться злым людям. Настоящий мужчина убивает того, кто мешает людям жить».
— Довольно убивать, Гуша, довольно! — вырвалось у Зелимхана, и в голосе его прозвучала нотка отвращения.
— Погоди, — остановил его Гушмазуко, — дай досказать.
Временами Зелимханом овладевало чувство такого беспросветного мрака, что он оказывался недоступен для какого-либо здравого суждения, а потому Гушмазуко, всматриваясь в лицо сына, некоторое время сидел, не произнося ни звука.
Молчал и Солтамурад, но переживал он больше всех.
— В Турцию нужно уехать только на время, — нарушил наконец тишину старик, переводя взгляд с одного сына на другого. Оба сидели, опустив глаза и сжав губы. — Только на время, пока здесь нас не забудут. А там можно и вернуться...
— Если на время, то лучше уж поеду я один, — произнес Зелимхан. — Не будет меня, перестанут тревожить вас.
— Возможно, — задумался старик, — но и одному тебе для такой поездки нужны деньги...
— Деньги?
— Да, деньги, Зелимхан. Турция — чужая страна, там нас никто не ждет. Нужны деньги.
— Проклятые деньги... Где же их взять? — спросил Зелимхан, ни к кому не обращаясь.
— У богатых, — ответил отец. — Надо взять в плен богатого человека и получить за него выкуп.
— А где такой богатый, который готов открыть нам свои сундуки?
— Есть за Тереком овцевод Месяцев. Говорят, у него сундуки ломятся от золота.
— Кто это говорит?
— Наши овцеводы знают...
— Идти за Терек — дело нелегкое. Нужны верные люди, — хмуро отозвался Зелимхан.
— А я? А Солтамурад? — гордо поднял голову Гушмазуко и с вызовом посмотрел на сына.
— Двое-трое — это мало, — задумчиво произнес Зелимхан и добавил: — Притом, отец, я не хочу путать вас в эту историю.
— В какую историю?
— Да вообще в эти дела. Пора бы вам сидеть дома и молиться богу...
Гушмазуко вскочил, полный ярости.
— Молчать! — крикнул он на сына и оглядел стены комнаты, как бы призывая их в свидетели нанесенной ему обиды. Потом, повернувшись к Зелимхану, грозно добавил: — С каких это пор щенята смеют учить волка?
Вот так же вчера старик столкнулся и с Солтамурадом. Тот почувствовал себя в положении провинившегося мальчика, которому жестоко досталось от взрослых.
Зелимхан молчал, не смея возразить отцу, переживавшему жестокую обиду. Так оно и шло вот уже много лет: вспыльчивый старик требовал немедленной расправы с каждым, кто смел поднять палец против членов его семьи. Наедине со своими мыслями, в спокойную минуту, он искал выхода, думал о том, как вырваться из кровавой распри, но каждая новая обида вызывала у него неудержимый гнев, он взывал к чести Зелимхана, и тот, полный рыцарских представлений своих гордых предков, шел на очередной жестокий подвиг.