Мой психиатр Владлен Борисович Шпарман утверждает, что, возможно, тогда и начала проявляться моя болезнь. Не зря, видите ли, многие врачи ставили мне шизофрению, манифестирующую после травматического опыта. Но когда я спрашивал его отчего первые галлюцинации появились еще за неделю до трагедии, могло ли это быть предчувствием подсознания или же что-то неуловимое происходило уже тогда, что влияло на мою слабую психику, он лишь пожимал плечами. Я пожимал плечами вместе с ним.
Я рассказывал им всё. Находясь на стационаре, напичканный таблетками, терпевший электрические токи и грубость санитаров, я рассказывал им всё. И про зелёную луну и про слизь, которую увидел в то утро и про всё то, что случилось дальше со мной и моей семьёй и всеми, кто жил в том селе. Они молча слушали меня, кивали и делали пометки в моей истории болезни. И ничего не менялось, мне не становилось лучше. Семь долгих лет я только и делал, что пил таблетки и говорил.
Но я никогда не упоминал о ней. О беловолосой девушке, её я считал реальной, ведь даже мой отец знал её. Как она могла быть плодом моего воображения? Она оставила на мне свой след — причудливый шрам в виде буквы И на запястье. Всё, что осталось у меня от той жизни.
А от Аньки, Васьки, Олега, Тимофея и их цепного пса Квазимодо — не осталось ничего. Как, впрочем, и от меня.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов