Внезапно что-то треснуло в сенях, распахнулась и хлопнула дверь от ветра. Отец задрожал ещё сильнее и начал быстро рассказывать, хватаясь руками за мою кофту.
- И фигура это была будто человеческая, женская. Да только не человек это был, Димка. Тонкая изогнутая талия, волосы серебристые, как лунный свет, длинные, шевелились, как живые змеи! Красота неземная, кожа белоснежная, как сахар и свет луны падал ей на темечко и светился ярко. Я тогда застыл от ужаса и удивления, сердце моё разбилось моментально. Я взгляда отвести не мог, но чувствовал, что нельзя смотреть. Понимаешь, Димка, нельзя смотреть! Что смотреть на это создание словно согрешить страшным убийством, или хуже. Она не замечала меня. Сидела на колодце, на четвереньках, по-звериному, абсолютно голая, только волосы её покрывали спину, бёдра и струились по краю колодца. Она смотрела вниз, на воду и кидала туда камушки и смеялась. Точно игра у неё была. Мне бы надо было уйти, Димка, да только ноги встали в землю, как каменные. Не могу ни дышать, ни идти. И в ту же секунду понял я, что обречён. Влюбился до безумия. Захотел её поймать, понимаешь, как лесное животное, руками дотронуться. Сделал шаг вперёд и она услышала. Обернулась ко мне и я увидел её лицо. - отец задыхался, но говорил, свистел шёпотом мне в самое ухо и мне становилось всё холоднее от этой безумной истории, я уже хотел попросить его замолчать, но тоже не мог, точно видел эту картину наяву, как настоящее событие, хотя головой понимал, что это бред у отца в момент болезни.
- Лицо неё было красивое, детское, с розовым широким ртом, даже слишком широким, не похожим на людской. А глаза синие-синие, как лёд на нашем озере. Сверкающие синие глаза. Она спрыгнула с колодца и встала во весь рост, волосы волоклись за ней по земле и она пошла ко мне, да только не шевелила она ногами, Димка! Как призрак! Будто парила над землёй и быстро оказалась возле меня, смотрела мне в лицо и заговорила.
- Что это ты , смертный, смотришь на меня? Бесстыжий ты грешник! - и засмеялась надо мной, от её смеха у меня голова закружилась, а она говорит — Знаешь ли ты, что запрещено смертным смотреть на меня? Я за это с тебя плату возьму! - она подняла свою руку надо мною, а у неё вместо пальцев длинные острые белые лезвия, только не лезвия, а словно шипы или узкие спицы. Я тогда, Димка, понял всё. Понял, что пропал навечно для Бога, для своей семьи, для себя самого.
- А ну-ка, смертный, отвернись! - приказала она громким голосом, а я не могу, не могу я взгляд от неё отвести, только руки мои к ней тянутся сами собой.
Отец прижал мою ладонь к своей костлявой груди и я услышал , как быстро колотится его сердце, как у пойманной птицы. И мне даже на минуту поверилось, что это всё случившееся с ним - правда. И стало от этого больно и страшно.
- И я дотронулся до неё! Дотронулся, а кожа у неё мягкая, бархатная, но ледяная, точно снег, даже пальцы онемели! - отец снова посмотрел в сторону окна и вздохнул печально, тихо продолжил он, замерев в одном положении.
- А она увидела, что я не слушаю её и даже посмел дотронуться, так разгневалась, губы раскрыла свои, а вместо зубов клыки торчат. Узкие клыки, много-много, как у хищной рыбы. И взмахнула она рукой и выколола мне глаз.
Я вскрикнул от ужаса, упав на задницу, ярко представляя историю отца в своём воображении, даже мне почудилось, что в левом глазу появилась острая боль, как от укола.
- Не может быть, папа! - прошептал я, но отец даже не шевельнулся на мой возглас.
- Я упал, закричал, рукой за глаз схватился, а не могу даже ответить ей. Ни ударить не могу, ни ногой лягнуть, смотрю на эту красавицу и чувствую, как кровь у меня хлещет из пустого глаза. А она насквозь своей спицей глаз мой проткнула и глазное яблоко на пальце у неё повисло. Она мне его показала, как будто с гордостью и засмеялась. И опять меня ударила и второй глаз отняла, и я ослеп, Димка. - отец умолк и стянул с лица повязку.
Я увидел его глаза впервые в жизни, вернее, то что было вместо них. А были там две чернеющие раны и сжавшиеся серые веки. Я от страха закричал, а потом заплакал.
Отец мой всегда был слепой, но сильный мужчина. Работал до последнего, пока смерть не забрала мамку, валил лес, а из дерева делал разные поделки, ложки, тарелки, гребешки, торговал на базаре, ездил на телеге в город и ничего никогда не боялся. Было только за ним плохого, что пил много, а мать терпела. И мать бывало бил и меня гонял, но добрый был человек, сердечный. Только если пьяный кинется с кулаками, а потом расплачется и уйдёт из дома, потом вернётся и перед нами извиняется. Мать прощала, так как деньги в доме были, да и верный он, никогда ни за кем не ходил, хотя женщин в деревне было больше чем мужиков, многие его пытались и соблазнить и из семьи увести, но он не уходил, не соблазнялся. Правда, и с матерью был холоден всегда. Я за все свои тогда десять лет ни разу не видал, чтоб он её приобнял или поцеловал. Бывало по руке погладит, но и всё, сразу же отнимет ладонь и замолчит.