— Анеле. А вашей?
— Нет, — я сказал. — Не Анеле, — и добавил: — Повоевали?
Потому что увидел тот его ужасающий шрам под правым ухом.
— Неужели у вас такой же? — спросил он меня.
— Такой же, — ответил я. — Но на ноге. И не шрам, а родимое пятнышко. Серое, все в волосах. Такое имею отличие.
Я дотронулся до его шрама. Он отскочил, как-то странно встряхнулся.
— Совпадение, — сказал он. — Мать — не Анеле. Так и будем стоять?
Он ушел, не оборачиваясь.
— Странно, — сказала Молочница. — Столько времени прятался, а теперь вдруг вернулся.
— Устал, — я ответил тогда.
— Не верю, — она не поверила.
Я хотел объяснить, что от этого устают сильнее, чем от физического труда, что она принесла известие не о нем, а от него, что не мы решили его прикончить, а он хочет, чтобы его прикончили. И что имя-фамилия, применяемые к нему и обретающие новый смысл — его смысл, утомляют его сильнее, чем нас. Я хотел объяснить, что предать кого-то не так легко. Много чего я хотел объяснить, но мы пошли спать.
Он был рядом на нарах, когда мы улеглись и пожелали друг другу:
— Доброй ночи.
— Спокойной ночи.
Пожелали — и хоть бы что.
К нему мы теперь и едем.
2.
ИЗ ПОКАЗАНИЙ ВАСИЛИЯ СИНИЦЫНА
Меня часто ругают, что говорю не от того лица. Например: Василий Синицын — сибиряк. Из Омской области. Они спрашивают, почему в третьем лице? А это не “в третьем лице”. Это почти от первого, но по-другому, для всякой там бухгалтерии. Никакое не третье лицо.
Русский. Есть примесь бурятской крови. Совсем немного, если капнуть в стакан воды, вода не порозовеет.
Мне двадцать восемь лет, у меня родители, я изредка им пишу, у меня хороший знакомый в Москве и есть еще единственный лучший друг. Иногда говорят “единственный друг”, когда друзей много, но одного хочется выделить. А у меня ровно один друг, он сидит за стеной, его одиночка такая же, как моя, и человек, который пишет эти слова, только-только пришел оттуда. Моего друга зовут Афанасий.
Обещают нас отпустить, как только все выложим.
После войны я служил надзирателем в лагере для военнопленных и каждую неделю посылал письмо товарищу прямо в Москву. Мой товарищ в Москве, мой добрый знакомый Лебедев, — мы с ним до этого виделись всего один раз. Говорю “один раз”, потому что он как ушел из моей палаты, так больше не появлялся. Это было еще во время Большой войны.
В письмах я только напоминал о себе, что еще есть в России такой Синицын, работает надзирателем в лагере для военнопленных и, если вдруг подвернется случай, желает увеличить население лагеря — своим персональным участием.
Письмо от полковника Лебедева мне лично вручил начальник. Вот случай и подвернулся. И оба мы с Афанасием отправились прямиком в Москву. Он остался внизу, а я поднялся наверх и полчаса беседовал с Лебедевым у него в приемной. На стене там висела картина, и Лебедев попросил, чтобы я ее хорошенько запомнил. Думаю, что картина висела на той стене ровно столько, сколько мы говорили. Потом ее сняли. На той картине два витязя скакали навстречу друг другу. Когда я потом вернулся за кепкой, картины там уже не было.
Через неделю нас привезли сюда.
Не казалось, что этот день будет какой-то особенный. Было обыкновенное утро, мы получили кое-какие сведения, указания сверху и поехали выполнять задание. Рядовой Афанасий, наверное, показал, что грузовик нам не дали. Были мы вчетвером. Федора встретили уже здесь. Он тоже был человек новый, присланный несколько дней назад, исполнительный, но тупой. О Раполасе — четвертом — могу рассказать немного. Он за мной, как теперь понимаю, присматривал, точно я был новобранец, или контуженный, или вообще без царя в голове… Но сначала он мне даже понравился. Он говорил как будто моими губами, я только хочу открыть рот, а он уже успевает сказать. За всю Большую войну я встретил одного настоящего друга — Афанасия. За целых четыре года. Раполас мне попался уже на второе утро этой новой войны. Это было такое знамение.
Мы выехали, только еще начинало светать. Раполас знал дорогу, и бой продолжался каких-нибудь пять минут. Иногда говорят “пять минут”, когда имеют в виду что-то очень короткое, что должно было длиться долго, но заняло, скажем, всего час. Наш бой длился пять минут. Я смотрел на часы. Это значит, что он был удачный, быстрый и продолжался столько, сколько тут сказано.
Если честно, боя там никакого не было. Мы окружили клочок земли, о котором любой сказал бы: клочок земли. И стали кричать, что он окружен. Кричали, пока он не взорвался.
Раполас помянул Марью Петровну сразу же после взрыва. Не знаю, кто его тянул за язык, но это был случай, когда его губы говорили моими словами.