Мы влезли внутрь этого земляного дома. Их там сидело трое. Иногда говорят “их сидело трое”, когда имеют в виду, что три мужика сидят за одной бутылкой, и тут появляешься ты, четвертый, забрел случайно и на выход уже не торопишься. Я не сказал бы про тех троих, что они поджидали четвертого. Они сидели так, будто взрыв был струйкой воды, под которую надо успеть подставиться. Они упали на эту гранату, вот и были теперь без лиц.
Не знаю, расслышал я за собой какой-нибудь звук или это было предчувствие, что кто-то остался, на кого не хватило струйки. Я повел револьвером к лестнице, по которой мы туда влезли, и не ошибся. Напротив сидел четвертый и едва шевелил губами. Он себя вел точно окунь, выброшенный на берег. Раполас подскочил к нему и стал шарить в карманах. Оружия у четвертого не было.
— Посторонись, — сказал я. — Хотя бы плечо ему прострелю.
Я хотел поскорее вступить в такую войну. Это не значит, что мне, как животному, не терпелось пустить кому-нибудь кровь. Тут другое. Пусть кто-то начнет ненавидеть меня, я начну ненавидеть в ответ — и тогда мы будем на равных в одной войне. Словом, пропало бы это мерзкое чувство, что мы в затхлом пруду ловим дохлых, уже кем-то взорванных окуней.
Но Раполас заслонил этого человека и стал вокруг меня прыгать с какой-то бумажкой в руке. Так пляшут на сельских пьянках.
— Ежямайтис, — вскрикивал он.
В отверстие свесился Афанасий и странно на нас поглядел. Я отнял у Раполаса бумажку. Это был паспорт.
Фамилия, тем более имя того человека мне поначалу ничего не сказали. Йонас Жямайтис. Потом вспомнил Лебедева. Моего боевого наставника, шефа, патрона, или как там назвать… Вспомнил, что он говорил. Только это имя и эту фамилию он повторял в приемной, в Москве. Но это имя-фамилия никак не шли к человеку, который сидел под лестницей и шевелил ноздрями.
Трупы мы свалили в телегу. Потом Жямайтиса. У него с головой не то. У него там, видать, звенело, потому что нас он не слышал, только двигал ноздрями и шевелил рукой, когда за победу мы пили спирт из склянки. Возле реки я велел: стоять.
— Река, — говорю.
Под Омском — точно такая же, и запруда такая же. Только земля там спокойнее. А речка, можно сказать, такая же. А земля тут злая.
Выпили. “Какая-никакая, — подумалось мне, — а все же победа”. Когда наши брали Берлин, я лежал в госпитале. Туда приходил Лебедев. “Сестричка, знаю, — я умолял, — наши в Берлине… Дай хоть ложечку спирта”. Говорит, “до голой ноги, если хочешь, дотронься. А спирта — не дам”. — “Тогда, — говорю, — дай лучше губы”. — “Э, — говорит, — наши в Берлине жизни кладут, а тебе бы только развратничать. Суй руку мне под халат, а спирта нету”.
Мы стояли на берегу. Я вспомнил картину, Лебедева, ткнул пальцем в Жямайтиса и сказал, что какая-то здесь ошибка. Лебедев говорил: “Там будет Жямайтис. Тебе про него прожужжат все уши — не бери в голову. Человек ничего такого особенного, мы с ним в Париже вместе учились и даже пили коньяк. Другие-то, может, и звери, но если их командир предпочитает коньяк…” Гляжу я на этого “ничего такого особенного” и пробую клеить к нему слова, которыми объяснялся Лебедев. Ничего не выходит. Тогда я велел его искупать.
Я глядел, как Афанасий за ноги тащит к реке бандитского вожака. И подумал: еще утопит.
— Хватит, — кричу. — Вытаскивай. А то застудишь.
Я тогда опять на него поглядел. “Человек ничего такого особенного, мы с ним в Париже вместе учились и даже пили коньяк” — я пытался разъединить слова, поменять их местами, но ни одна комбинация не подходила к тому, кто весь мокрый лежал перед нами и раздувал ноздри.
Я тогда приказал:
— Поехали.
ИЗ ПОКАЗАНИЙ АФАНАСИЯ ДУШАНСКОГО
Мы с Василием Синицыным одного года рождения. Только я — по эту сторону от Урала, а он — по ту. Мы так и живем: встретимся где-то на свете, потом у какой-нибудь речки расстанемся. Встретились мы девять лет назад в пехотном полку одиннадцатой дивизии. Его ранило в Будапеште. Он остался по эту сторону от Дуная, а я перебрался на правый берег. Потом я еще перешел Одер. После войны мы встретились в Орске. Он на правом берегу Урала охранял военнопленных, а я на левом — всякую мелкую контру. Урал — это вам не Дунай. Так себе речка. Мы иногда махали друг другу с вышек.
Он придумал, как вырваться. И меня прихватил.
В Москве он встречался с Лебедевым. И потом заметно повеселел.
По прибытии мы тут встретили еще Раполаса, Федора и Марью Петровну. Было несколько трупов и один, так сказать, “полу”. Этому “полу” все почему-то особенно радовались. И еще по дороге от радости крепко выпили.