Я в то утро не пил. И от радости я захмелел не очень, потому что война была какая-то несерьезная, и тот, из-за кого вся карусель, показался мне слишком легким, — я его к речке волок. Даже дыханье не сбилось, пока тащил его за ноги, а пока мы брали землянку, что-то я залежался в траве.
Когда все в телеге уснули, товарищ командир обратился ко мне, но, поскольку я уже неоднократно слышал, как он трогал в больнице за ляжку, разговора не получилось. Тогда он стал говорить с тем полутрупом и до того увлекся беседой, такие стал затрагивать темы, что и я захотел было встрять, но некуда было.
Товарищ командир с ним говорил дружелюбно и уважительно, радовался, что поймал, и обещал ему легкую смерть. Спрашивал, видел ли тот Маринку, но — раз видел Париж — без труда ее себе нарисует. Только велел этот Париж увеличить в четыре раза и самому убедиться, что это уже не Париж, а она — Марья Петровна.
— Хороша Маринка, — качал головой Василий. — Увезу ее на озера. Там такие озера, — он говорил. — Буду тебя вспоминать. Как ты, падла, против такой женщины воевал. Перед ней на коленях бы надо ползать.
Слишком долго мы проторчали с Василием на тех вышках по берегам Урала. На мой-то край с гор еще задувало ветер, а его лагерь был заслонен городом. Город не город, а ветра не пропускал. И я молча правил телегу к цели, а Василий вываливал все, что накопил на вышке.
— Не человек ты, Жямайтис, — он говорил полутрупу. — Когда Лебедев спросит, отвечу: товарищ полковник, коньяк ваш был настоящий, Париж — не знаю, а тот человек — нет. И весь край тут такой. Реки, земля, леса. И все остальное, товарищ полковник, тут одна злая выдумка. И еще много времени пробежит, пока мы эту выдумку сделаем былью.
— Город, товарищ командир, — упредил я.
— Город, — согласился Василий.
ИЗ ПОКАЗАНИЙ ВАСИЛИЯ СИНИЦЫНА
Город мы проехали незаметно, и, только остановились у штаба, я приказал две вещи: “Цветов и Марью Петровну”. Цветы нам достали, а вот с Марьей Петровной так получилось, что теперь приходится жалеть обо всем: о цветах, о войне, по которой мы вдвоем с Афанасием пронеслись, можно сказать, на одной полуторке, и нас не убили, а только легонько ранили, о матери и отце, которые улеглись как-то вечером, а потом вытолкали меня. Я так думаю и утверждаю, что настоящий отец и мать человеку — вовсе не те, кого мы знаем по детству. Подлинные отец и мать — это день, и час, и мгновение, когда человека зачали. Потому что в другое мгновение был бы зачат уже другой человек, который мог точно так же встретить на войне Афанасия, вытащить из земли Жямайтиса, послать Федора за цветами и устроить все это гнусное дело с Марьей Петровной, Маринушкой. Разница только та, что теперь это ваше следствие терпел бы он, а не я.
— Иди, Афанасий. Постучись, — велел я. — Скажи: мы войну, вроде, выиграли. И без подробностей. — После этого я подозвал Федора. — Федя, а ты давай за цветами. Нужен букет. Скажут платить — заплати.
— Какие цветы, товарищ командир? — спросил меня Федор, давая понять, что для него это дело — не новость. — Если спросят?
— Всякие, — отвечаю. — Только не обижай никого, — тут я увидел, что сбоку еще стоит Афанасий. — А ты уже, Афанасий, давай иди.
А он рапортует: — Уже вернулся, товарищ командир.
— И что?
— Не может.
Получалось, что был вопрос: “Марья Голубкова, по отцу Петровна, согласны ли вы взять в мужья Василия Синицына, по отцу Ивановича, и любить его всю вашу жизнь?” И такой ответ: “В настоящее время мне очень жмут сапоги”.
Это “не может” совершенно не сочеталось с огромной работой, которую мы проделали. Слишком оно было мелкое.
— Иди, — я подтолкнул Афанасия. — Войдешь и скажи: “боюсь, что вы зря надрываетесь”, — я схватил его за рукав. — Не говори так. Скажи, “Марья Петровна, тут один человек собирается вас везти на озера. Будете для него деток высиживать. А надрываетесь вы не зря”.
— Что это за человек? — уточнил Афанасий.
Я ничего не ответил, потому что в дверях стояла Марья Петровна. Я попробовал сделать к ней шаг, но ничего не вышло. Ухватился за какую-то жердь и решил любоваться издали.
Я себя спросил во втором лице: “Василий, ты ее уже любишь?” И третье лицо ответило: “Он уже любит”. А первое добавило: “Еще как”. Все три лица согласились относительно Марьи Петровны, и я подумал, как немного в жизни такого, что принимаешь сразу, без всяких мыслей.
Она шагнула ко мне. На лицо выбилась прядь волос. Я думал, она возьмет эту прядь за кончик и спрячет. И тогда все будет сказано. Пустоту, которая нас разделяла, потом растоплю я сам. Но она откинула прядь, как отгоняют муху, подошла к телеге и так в нее посмотрела, точно там были обещанные озера.