Но она быстро удостоверилась, что такое оружие не отличается меткостью. И выбрала другое.
Когда я тащил из телеги трупы, Василий сказал:
— Раполаса оставь. Мы его после выгрузим. Надо сперва прикончить.
Он это говорил уже одними глазами. Когда вытянул руку: забрать у Марьи оружие. Я не знаю, что у него там случилось с Раполасом, тот спокойно спал, зато я мог наблюдать, что вскоре произошло между Марьей Петровной и командиром. Голос мне шептал изнутри, что между Раполасом и Василием случится что-то похожее, поэтому одного надо выгрузить. Но Василий не разрешил:
— Надо сперва прикончить.
Тогда я подумал, что полутруп к этому тоже как-то причастен. “Будет спокойнее, если выгружу”, — сказал я. Даже взял его за ступни. Но и тот, будто предчувствовал, тускло следил, кого выгружаю. Не дал возможности ошибиться.
Когда выехали со двора, на улице стоял Федор. С цветами. Ну, решаю, хоть с Федькой разъедусь, мне мерещилось: все, даже трупы, причастны к тому, что случилось. Надо бы всех разметать и потом, наедине с Василием, обсудить, что и как.
Но Федор еще на улице стал кричать во весь голос:
— Цветы, командир! Всех систем!
— Меня, друг Федор, только что застрелили. Могли и тебя. Хорошо еще, ты задержался, — ответил Василий со дна повозки.
Федор перебрался через него и сел. С цветами в руке.
— И кто это вас? — спросил после долгой паузы.
— Все, — ответил Василий. — Афанасий, и тот приложился.
— Но больше всех стреляла эта вот обезьяна, — завыл внезапно Василий и бросился с кулаками на Раполаса.
Федор прыгнул с повозки, чтобы не поломали цветы.
— Убьете, — предупредил я Василия, но он катал голову Раполаса по всей телеге, колотил ее о борта, и было видно: знает, что делает.
— Я с тобой, Раполас, не шучу. Подбили из-за тебя. Почему стоим, Афанасий?
Мне хотелось, чтобы тот человек, чью голову разбивают о борт телеги, встретил судьбу без тряски. Такие дела не делают на ходу.
Но на вопрос “Почему стоим?” — подобный ответ будет не в меру длинным.
— Дороги не знаю, — ответил я, хотя не знал много-много больше.
ИЗ ПОКАЗАНИЙ ВАСИЛИЯ СИНИЦЫНА
Меня в детстве спрашивали: “Василий, кто это: сам косой, трусливый, скачет, а уши длинные…”
“Заяц”, — я поднимал руку.
“Нет, — говорили, — русак. А большой, косолапый, мохнатый?”
“Мишка”, — я отвечал мгновенно.
“Нет, — говорили, — медведь. Ты не о том подумал. А железное, глубокое, в нем воду берут из колодца?”
“Ведро”.
“Ясно, ведро. А какое?”
“Любое. Может, эмалированное. Или там оцинкованное”.
“Неправильно. Ведро это белое, еще краска наверху облупилась и ручка погнута. Не угадал”.
Мне казалось, что эта оплошность с Жямайтисом Йонасом примерно такая по важности, как мои детские угадалки.
Я, конечно, не знал сомнений, что в телеге валяется тот, про кого мне сказал бы Лебедев: “Любит коньяк в Париже”. И Марья Петровна отвергла подарок только лишь потому, что мои озера оказались недостаточно чистыми.
Я не был настолько пьян, чтобы думать: “Вот имеется образец Жямайтиса Йонаса, только нас не устраивает сам экземпляр, а завтра встанем пораньше и снова обследуем всю округу. Найдем другого под лестницей”.
В телеге валялось то, что я бы не стал называть непоправимой ошибкой. Просто нам надлежало выяснить, которая часть этого инвалида поможет распутать задачку. Потому что ответы “медведь” и “другой медведь” являются очень близкими, но возможны другие: скажем, “бурый медведь”, “медведь, но без передней лапы”.
— Бери и читай эту бумагу, — сказал я.
В одной руке я держал голову Раполаса, в другой — паспорт Жямайтиса Йонаса. Я сопоставил два этих предмета и заключил:
— Паспорт в порядке, только ты не так прочитал. Афанасий спрашивает, куда нам ехать?
В паспорте меня занимала одна графа — адрес.
От Раполаса мне позднее случилось услышать одну дурную догадку:
— Не Жямайтис, а баба тебе нужна.
— Убью, обезьяна, — ответил я. В жизни мы больше не говорили.
Я ему за многое благодарен, но морду разбил все равно. Это ведь он прыгал вокруг меня, как на пьянке, и повторял: “ежямайтис”. И я точно так же прыгал перед Марьей Петровной и стал посмешищем.
Когда въехали в лес, Жямайтис дернулся. Какая-то дрожь по нему прошла. Я положил ему руку на грудь и долго не убирал.
— Меня сам Лебедев наставлял: отправляйся и возврати человеку успокоение, — сказал я. — Говорит: есть там один человек, я с ним коньяк не пил, в Париже его не встречал — очень город большой. Но он есть. Обнаружишь его под лестницей. Не давай его обижать.