— Русский неплохо бы.
— Так мог или нет?
— Это все шуточки.
Говорят: когда он выскочил из эшелона, а это чистейшая правда, он попал на огромное поле, а это вымысел. У него сломалась рука, он ударился о соседние рельсы, а когда эшелон скрылся за поворотом, по легенде, Каспяравичюс встал и увидел перед собой огромное поле. Это было в Восточной Сибири. На том поле стояли пять снаряженных русских бомбардировщиков и ни одного человека, который мог бы помешать взлету. Каспяравичюс посмотрел и вернулся в Литву пешком.
У него сломалась рука, он ударился о соседние рельсы, а когда эшелон скрылся за поворотом, уже по другой легенде, Каспяравичюс встал и увидел позади себя четверых лежащих мужчин. Все они были пилоты. “Разве мы не литовцы?” — сказал им Каспяравичюс, еще сидя в вагоне. Остальные все отвернулись, а эти четверо согласились. Они сумели разоружить охрану и один за другим приземлились на соседние рельсы. Не всем удалась посадка. У одного оказались ноги отрезаны ниже колен, у другого — выше, у третьего кровь била прямо из головы. Четвертого поезд разделил пополам. “Юозас, прикончи”, — просили все четверо. “Чем я теперь вас прикончу?” — отвечал Каспяравичюс, ибо оружия при себе не имел.
По третьей легенде, всех четверых он собрал, выделил каждому по самолету и — крикнув по рации: “Разве мы не литовцы?” — поднялся в воздух. “Садимся”, — прибавил он, когда разглядел под крылом Литву. Но тот, у кого кровь била из головы, не видел, куда садиться, кабина была затоплена кровью; разрезанный пополам вообще ни к чему не годился, а двое других без ног валялись между сидений. “Помоги, Юозас”, — просили все четверо. “Чем я теперь помогу?” — отвечал Каспяравичюс. Бог знает, где теперь эти пять бомбовозов.
В этих легендах правда лишь то, что Каспяравичюс мог поднять в воздух русский бомбардировщик. И был эшелон, из которого он выпрыгнул, — но пройти пешком такой путь… Если слепить эти две правды, получится, что он, скорее всего, прилетел.
— Русский неплохо бы.
— Так мог или нет?
— Это все шуточки.
Этому полю все нет конца, и нам надо заняться чем-нибудь.
— Помнишь графа? — я начинаю допрос Каспяравичюса.
— Как в тумане.
— А самолет? Это был бомбардировщик?
— Какой там, Йонас, бомбардировщик. “Румплер С один” — это бомбардировщик?
— “С один” — разведчик. Такие производились до пятнадцатого включительно.
— Мог бы угнать?
— Никогда на такой не сяду.
Если по правде, очень сомнительно, чтобы там был этот “Румплер С”.
Говорили, что он появился из моря. Но я думаю, он прилетел ниоткуда.
Пока еще не было “Румплера С”, оркестр преспокойно играл, море слегка топорщилось, а граф упивался Моцартом. И тогда на берегу, вдали, где самый короткий путь к морю от сыроварни, появилась малая точка. Через минуту она превратилась в бегущего человека. Я узнал своего отца.
Он был уже близко, когда граф взмахнул рукой и велел замереть. Этим жестом он останавливал все вокруг и оставлял лишь то, что сам выбрал. Оркестр играл себе Моцарта, а море еще сильнее разволновалось. Все остальное повиновалось жесту. И я задремал в своих дюнах. Мне успело присниться, как море смывает оркестр.
Когда я проснулся, к нашему берегу летел самолет, о котором Каспяравичюс говорит: “С один” — это бомбардировщик?” Он летел легко, грациозно, игриво, качая крыльями.
“Никогда на такой не сяду”, — сейчас говорит Каспяравичюс, а тогда стоял, запрокинув голову и забыв обо всем. Его ноги мокли в болотце, возле ног лежало бревно. Зная страсть Юозаса к самолетам, легко допустить, что многие годы спустя летчик Юозас Каспяравичюс в точности воссоздал тот первый памятный образ, впервые увиденный на странице: “Немецкая авиация в годы Великой войны”.
Когда самолет промчался, а оркестр исполнил финал, граф отменил свой жест. Все опять ожило, и самым живым в этом шуме оказался отец. Когда он приблизился, граф спросил:
— Что?
— Война, — отец в этом слове несколько раз запнулся.
Тогда это было новое слово.
Потом мы к нему привыкли.
Я никогда не мечтал летать. Но будь такая возможность — выбрал бы “Румплер С”. Залез бы в него. Проверил бы, как приземляться, ничего бы не понял и поднялся в воздух. Чтобы угнать его, к чертовой матери, с этого нашего пляжа от всей этой нашей привычки без трепета говорить о войне.
— Неужели ради каких-то пушек вы приехали в Фонтенбло?
— Разве есть другие причины жить в Фонтенбло?
— Париж.
— Париж — не профессия, Натали.
— Я устала вам повторять… — она морщится.
— Наталия. Париж — только город. На хлеб его не намажешь, его не выучишь, не сдашь на экзамене…