— Вы меня не послушали, Жямайтис.
— Не послушал тебя? — я вижу в зеркале свои вытаращенные глаза.
— Вы вернулись ночевать в Фонтенбло.
Я, наверное, должен был сообщить Елене: не возвращаемся в Фонтенбло, парикмахерша приказала вдохнуть весь Париж целиком. Но мы-то на самом деле не вернулись назад в Фонтенбло. Мы ночевали в Париже.
— Париж не затем, чтобы его есть и выучивать. Не сердитесь, Жямайтис, я никогда бы этого не сказала мсье Жювали, — она продолжает после заминки. — Но у вас — молодая прекрасная женщина. Мужчине, которому досталась такая женщина, я могу все сказать.
— Можешь мне говорить что угодно.
При каждой стрижке держу экзамен, где каждый вопрос, хотя и ведет к Парижу, имеет множество боковых тоннелей и закоулков.
— Она ведь еще приедет?
— Никогда.
— А вдруг когда-нибудь ей станет невмоготу с Жямайтисом, и она привезет вас сюда, в Фонтенбло, чтобы бедная Наталия привела вам в порядок волосы. Не будьте настолько категоричны.
— К тому времени ты будешь работать в Париже, — отвечаю я.
— Там устроиться можно, когда Париж — мужчина, но когда он женщина, тебя просто-напросто вышвыривают за ворота. Фонтенбло — ни то, ни другое, потому здесь легче.
Ее любовь к Парижу неотделима от ненависти к нему. А ненависть к Фонтенбло так огромна, что целиком вмещает Париж, любимый и ненавистный. Она ненавидит Фонтенбло, потому что любит Париж, который она ненавидит.
— Жить не в Париже это одно, и совсем другое — жить в Фонтенбло. Фонтенбло — это конкретно. Лучше каждый раз уезжать из Парижа, чем признаться, что направляешься в Фонтенбло.
— В чем вина Фонтенбло?
— Все Фонтенбло, Шартры, Этампы виноваты перед Парижем. Они слишком близко. Вокруг таких, как Париж, должны быть пустыри. Чтобы никто не ломал голову, когда его поезд.
Остался всего один месяц. Через месяц приду напоследок, чтобы выслушать, чем отличается моя Натали от парикмахерши-обезьянки в Париже, Париж — от Парижа при Фонтенбло, красивый любовник — от мсье Жювали, парижские ножницы — от обычных, Жямайтис — от гаубицы.
— У меня остался месяц, Наталия.
— Вы это уже говорили, Жямайтис, и если бы я не видела вашего чуда, сходящего на перрон, я бы послала вас к черту. Я-то при чем, если у вас только месяц? Ведь вы ее еще любите?
— Люблю.
— Стрижка окончена, — она сдувает с меня срезанные волоски. — Пять франков. Сегодня вечером я свободна. Поеду на Сену, хотите?
— Понятно, — ответил я.
— Не забудьте, что на вас снизошло великое чудо, — напоминает она. — Только поэтому я беру вас к реке. Сегодня вечером я свободна.
До Сены неблизко. Никогда я не подходил к Сене здесь — под Фонтенбло. Крыши окраин еще видны, но моя спутница уже основательно оживилась. Она еще не в Париже, но уже вырвалась из Фонтенбло.
— Эта вода, Жямайтис, еще ни разу не видала Парижа. Как вы думаете, долго ей плыть до него?
— Я изучал артиллерию, — отвечаю и присаживаюсь на травяной склон.
Она садится рядом и упирает ступни в деревце, растущее ниже.
— Что это за дерево, Жямайтис?
— Я артиллерию изучал, — повторяю.
— А я стригу таких вот, как вы, и не обязана знать, кто и когда приезжает на поезде Париж—Фонтенбло. Что это за дерево?
Я не обязан знать все французские деревца. Поэтому выбираю вопрос полегче.
— Эта вода еще до полуночи достигнет Парижа. Ты рано заканчиваешь работу, Наталия.
Наталия закусывает соломинку и улыбается во все зубы. В ту пору Молочнице еще только семнадцать, но, имея в виду ее бешеный нрав, можно представить, что и она в то же самое время лежит на лугу за две с половиной тысячи километров отсюда, зажав соломинку в тех же белых зубах, и морочит голову своей первой жертве, смотрит на облака и спрашивает, когда они доплывут до Везувия.
— Вы могли бы напасть на Париж?
— Не будет войны, — говорю. — Нет у меня таких планов.
Она снимает туфельки и натягивает край платья на голые ступни.
— Если из всех захолустий, ради каких-то пушек, все собираются в Фонтенбло, значит, скоро нападут на Париж.
Ее босые ноги и Париж сливаются воедино. Попытка пробраться к ее ступням равносильна нападению на Париж.
— Войны не будет, — я повторяю. — В Фонтенбло хорошее артиллерийское училище. Не более. А война была и давно закончилась.
Она выплевывает соломинку, давая понять, что мои слова ее ни чуточки не убедили.
— В Италии были, Жямайтис?
И ни разу не взошел не Везувий. Наталия — это Молочница.
— С чего ты взяла?