— Выкиньте из головы.
— Я выхожу замуж, — сказала она.
Она была пышная, немолодая, лицо картонного цвета. “Не бывает такого цвета”, — подумал я, и в моих глазах промелькнул жених: высокий мужчина, но это его единственное достоинство. Все остальное — одни пороки.
— Ради Бога, — ответил я. — Если будете счастливы с ним…
— Вы так думаете? — она подняла на меня глаза.
Кто-то ощущает себя обязанным сообщить, что выходит замуж. Наверное, это приятно, но что с этим дальше делать — у меня не было опыта.
— Мне, конечно, приятно, — ответил я.
— На это я и рассчитывала, — ответила Стася. — Мальчик вас видит редко.
Мальчик был моим сыном. Шесть, светленький, глаза зеленые. Он любил повторять “оно синее”. То, что мы редко виделись, теперь показалось мне временным.
— Война кончится, — сказал я Стасе, мы с ней уже достигли дальнего угла кухни и совершали медленный поворот. — Да что я вам говорю…
Но она повторила:
— Я выхожу замуж. Теперь у ребенка будет отец.
Если брать широко, это был большой шар. По соседству — маленький. Тот был совершенно необитаемый. Если с него поглядеть на Землю, синий дом еле виден. Но звук бы мог долететь: “Теперь у ребенка будет отец”. Это произнесла Стася, женщина с картонным лицом. Сказала необычайно громко.
— Наверное, я ему что-то еще скажу, — я повернул к дверям.
— С большим уважением к вам, — ответила Стася, продолжая держать меня под руку. — Мальчик очень устал.
Рождество в его жизни являлось трижды. Я обязан был исполнять свой отеческий долг, ему были нужны игрушки. А теперь у него еще будет отец.
Если брать узко, вокруг синего дома никого не было. И больше никто никогда не придет, чтобы здесь прокричать: “Оно синее!” Со временем этот дом разрушили, и где он теперь — я не слышал.
— Может, я дура, — Молочница озирается. — Только мы, хоть убейте, раньше столько тут не торчали.
Поле еще ничем не окончилось, потому она так говорит.
— Сравнительно крупное поле, — поддакивает Каспяравичюс.
На бумаге такое поле не имело бы строгой формы. Мы с нашим лесом обычно бываем на западе этого поля. Изба Сэра Вашингтона — уже возле другого леса, но она не так далеко. Там сегодня мы одолжили лошадь. Между нами и Сэром Вашингтоном только один кармашек этого поля. Леса наши сходятся. В поле уйма таких карманов. Кое-кто их зовет аппендиксами. Если хочешь перенести на бумагу такое поле, надо просто разлить чернила. Посередине окажется большое пятно, а во все стороны растекутся малые темные щупальца — карманы или аппендиксы. Что на листе останется белым — это и есть леса. Сейчас мы были где-то около центра этого сплошного пятна.
Если мы на бумаге попытаемся изобразить повозку, потребуется очень тонкое перышко.
Если идти по этому полю ночью, оно кажется не таким опасным. Но надо идти беззвучно.
— Тихо, Молочница, — говорю я тогда. — Ты их еще слышишь?
Мое “тогда”, если я говорю о Молочнице, обозначает время с ноября сорок седьмого по двадцатое августа пятидесятого. Двадцать первое я называю “теперь”.
Рожь не была убрана, поэтому Мозуру и Палубяцкаса, шагающих впереди, мы могли только слышать. А мы их даже не слышали.
— Пришли, — сказала она.
На бумаге не слышно, но на этом неубранном поле у ее “пришли” были странные интонации. Одно “пришли” меня успокоило: Мозура и Палубяцкас невредимо пришли к землянке. Другое “пришли” — напугало.
У отца и Елены, помню, комнаты были рядом. “Заснул”, — я сказал Елене и нагнулся убрать с постели ее чулок.
“Пришли” и “заснул” слова, несомненно, разные. Но разница только в звучании.
— И что? — я посмотрел на Молочницу.
— Странно, — ответила мне она.
Раньше она говорила: если бы вдруг я от вас забеременела, если б я вдруг полюбила вас или такого, как вы, если бы жить случилось с таким. Но еще она говорила: если бы вдруг война кончилась, если бы я вам была сестра, если бы вдруг вы мне были отец. “Если бы вдруг” не вмещало того, что послышалось в слове “странно”.
— Ах, тебе странно, — ответил я. — Они ушли, мы отстали.
Когда она сказала “пришли”, наверное, еще никто никуда не пришел. Но мы говорили, делая длинные паузы, за которые можно было прийти, хватиться нас и вернуться.
— Если бы вдруг… — начала она.
— Это не очень возможно, — прервал я ее.
— Потому что война?
— И поэтому, — объяснил я. — И, кроме того, у меня так уже было.
Молочница усмехнулась, но слишком громко.
— Странно, — сказала она. — Влюбляешься в тех, у которых, оказывается, уже было.
Я не хотел углубляться в слово, раз оно вылетело.