— И кто бы мы после этого были? — спросил я.
— Я бы осталась Молочницей, а вы — не знаю.
Я вдруг понял, что мы торгуемся. Самое умное было бы тут же по-быстрому соединиться.
— Будет по-умному, если мы быстро отсюда исчезнем, — сказал я.
Мы услышали, как затрещала рожь. Кто-то двумя рядами двигался в нашу сторону. Мы прижались друг к другу спинами и тихо присели. Ее лопатки уперлись в меня. Мы были готовы обороняться. Два ряда приближались, и, когда они были совсем уже близко, я почувствовал, как она водит рукой по моей спине. На какое-то время исчезли ее лопатки. А потом вместо них мне в спину уперлись груди.
Это был заученный способ: если под рукой женщина, войди в нее у всех на виду. Неприятель тебя не тронет. Война и любовь образуют странный союз.
— Давай, — станут подначивать оба ряда, встретившись прямо над нами.
— Поглубже, — добавит кто-нибудь.
Они постоят минуту и снова двумя рядами уйдут прочесывать поле.
Когда они шли мимо нас, Молочница копошилась внизу под моим животом. Думала изготовиться для отпора врагу.
Оба ряда прошелестели мимо, а ее рука так и осталась на моем животе.
— Прямо хоть нанимай, чтобы тут ходили, — она тихонько сказала мне в ухо.
Я понял: этого у меня в жизни уже никогда не будет.
— Вам не грустно? — спросила она и встала.
— Я такого не говорил.
— Вслух — нет.
— Вот пожить бы еще разок, — сказал я.
— Это не очень возможно.
— Я взял бы тебя с собой.
Это было любовным признанием. Его произнес человек, готовый повторять это каждодневно, будь он другим человеком. Вот как у нас все сложно вышло с Молочницей.
— А когда вы теперь будете заново жить?
— В этой жизни, похоже, не буду.
В землянке мы нашли только Зигмаса. Все остальные вернулись под утро. Они были облеплены рожью.
Каспяравичюс опустил кого-то к нам через люк. Было видно — оно женского пола, дождь обозначил ее принадлежность. Она вся была мокрая, но этого мало, чтобы понять — для чего она здесь.
— Хорошей жизнью это не назовешь, — такими словами мы ее встретили, произнес их я. — Чего еще ждать на такой глубине.
Так она и стояла у лестницы, иногда поднимая кверху глаза. Каспяравичюс не показывался. По ее ногам стекала вода.
— На зиму переедем, — прибавил я, пытаясь развеселить ее. — Каспяравичюс ляжет в больницу. С мозолями одни неприятности…
Она молчала. Дождь заливал ее через открытый люк. Прямоугольник ливня, ограниченный люком землянки, рушился на нее и отделял от нас. Она глядела, как из подводной лодки, легшей на самое дно океана.
— Помочиться можно бы и внутри, — вслух подумал я. — Мы иногда мочимся прямо внутри, — я объяснил для нее. — Ничего тут особенного.
Странно, но в ту минуту я точно знал, как себя чувствуют рыбы на океанском дне.
— Каспяравичюс! —я не выдержал и заорал. — У человека во время дождя занятий по горло, и пускай себе женщина мокнет!
Тогда мы увидели руки Каспяравичюса, его затылок и спину. Они были как веревочная петля, которая захватила мокрую женщину между грудью и поясом и вырвала ее из нашей землянки. Потом захлопнулась крышка, а мы остались глядеть на лужу под бывшими ногами сапожника.
Вернулся Каспяравичюс в полдень, спустя два дня. Прямо с ружьем грохнулся на лежанку и спал так крепко, что каждый втайне мечтал с ним поменяться. Потом он проснулся и снова ушел. Под конец мы привыкли: возвращается в полдень и падает на лежанку, а у нас появилась новая боевая задача — отбирать винтовку у спящего.
— Молочница, вынь винтовку.
Женщина, залитая дождем, стала для нас объяснением, что Каспяравичюс будет отныне жить вот так и что у него есть женщина, у него есть дождь, у него есть свой час. И что ради нее, а не ради нас и этой войны он носит винтовку.
— В какой-нибудь день он не вернется, — предупреждает Молочница, вертя в руках ружье Каспяравичюса, будто бы там вырезан этот день.
— Он вернется, — не соглашаюсь я.
— Это ведь не протянется долго.
— Долго, — заверяю я. — Иногда это все затягивается.
— Значит, всю остальную жизнь мы будем смотреть, как он спит.
Пройдет неделя, и я на нее накинусь:
— Кто тебя, сука, тянул за язык, “сколько это продлится”!
Как-то ночью он вдруг вернулся и рухнул спать. Мы узнали его по шагам.
— Молочница, вынь винтовку, — сказал я сквозь сон.
— С ума вы сошли, командир. Ночь же.
Утром очнулся, когда Молочница силилась вырвать винтовку у Каспяравичюса.
— Посмотрите, кого он привел.
Было слишком темно, чтобы я разглядел.