— У этой бедняжки что-то не то с головой, разлеглась у него на винтовке.
Я нашарил спички, зажег свечу.
— Поднимайте по одному, — тогда захрипела Молочница. — Всех.
Я со свечой подошел к ней. Она стирала с лестницы кровь Каспяравичюса. Потом подошла к лежанке и прикладом ружья сгребла в корзину свое белье.
— Даже собаки не нужно, чтобы учуять, — она прибавила. — Представляете, сколько этой кровищи там, наверху.
Мы наскоро собирали вещи. Каспяравичюс был из тех, которые либо живут, либо нет. Ничего промежуточного не было у него в судьбе, даже насморка. Поэтому он был мертв. Это выдала кровь на ступеньках.
— Попробуйте вытащить, — снова захрипела Молочница, она первая собрала вещи. — Может, еще не успел ее удушить.
Сказала — и сама начала выполнять собственное поручение. Подошла и погладила этой женщине голову. Потом обернулась и показала нам пальцы. Они были в земле.
— В задницу, командир, всех этих Каспяравичюсов, — прошипела она сквозь зубы. — Он ее выкопал.
Он перехоронил свою женщину, не спросив у ее могильных соседок, по правде ли они умерли.
— Забросать их землей будет самое лучшее, — сказал я. — Но у нас на это нет времени. Кто знает, сколько у нас времени?
— Двадцать минут восьмого, — отозвался Зигмас.
Но я спрашивал не об этом.
— Мы хоть можем их схоронить по-людски? — я повторил: — Сколько это займет?
— Всю остальную жизнь, — отрубила Молочница. — Откопаю вас, когда детей выращу. Разрешите мне, я уйду. Когда настанут лучшие времена, поставлю вам крест.
Я ее не держал.
— Разрешите мне, я уйду, — снова сказала она.
Никто ее не держал. Из тех, кто считался живым. Но тот, который считался мертвым, уцепился ей в руку, чтобы она подняла окоченевшее тело и распрямила его на дощатом ложе.
— Юозас, пора идти, — я сказал.
Так мы встретили его воскресение. Которое потрясло нас не меньше смерти. Было видно, что он никуда не уйдет отсюда. Что и теперь было самое лучшее забросать их землей.
— Она останется здесь, а ты пойдешь, — сказал я.
Тогда он повернулся к ней, своей женщине, взял ее за плечи и положил навзничь. У нее были крупные губы, вздутые запекшейся по углам кровью, щеки бледные, в мокрых пятнах, нос широкий, но, можно сказать, уместный рядом с такими губами, щеками, глазами. Он отряхнул землю с ее виска.
Я точно знал, как себя чувствуют рыбы на океанском дне, когда к ним опускают утопленника.
Это длилось месяц и два дня.
Каспяравичюс просто шел по дороге. Иногда бывает необходимо идти по дороге, потому что лесом не всюду пройдешь.
Перед ним вынырнули два велосипедиста. Наши враги нечасто ездят на велосипедах. Но бывает и так. Поэтому Каспяравичюс на всякий случай сунул руку за пазуху. На велосипедах сидели две женщины. Две юные девушки, одной было двадцать один, а другая так и уехала, пропала на все времена, не выдав свой возраст.
Те две женщины не были совершенно беспечны при виде мужчины, идущего им навстречу и держащего руку за пазухой. А когда поравнялись, тревога у них на лицах сменилась ужасом.
Юозасу Каспяравичюсу они показались красивыми.
Когда бегущему воину отрывает голову, все его тело еще продолжает бежать, и такой он чрезвычайно опасен, ибо становится неуязвим, а при этом еще способен причинить изрядный урон противнику. Так же выглядел велосипед одной из девушек, долго еще сам собой катившийся по дороге. Вторая так и уехала. Когда я услышал о происшествии, это напомнило мне охоту на антилоп. И сам Каспяравичюс тогда должен был ощущать себя как наевшийся хищник, одним прыжком отрезавший жертву от стада.
Так может себя проявить лишь человек, который всю жизнь очень робел перед женщинами. Но женщина, чей велосипед сам собой укатил по дороге, тоже была несмелой. Лишившись велосипеда, она не сразу узнала, что это все означает. Ноги не касались земли, потому что Каспяравичюс ее подхватил под мышки. Так они встретились.
— Он бы сгреб их обеих, да та увернулась, — сказала Молочница.
Откуда мне знать. Но факт: он сдернул с велосипеда ту, что поближе. Не выбирал, просто дозрел до подвига, а мимо ехали девушки. Ничего он не чувствовал, держал ее на весу и смотрел, кого подослала судьба. Он заранее не готовился сорвать ее с велосипеда, все произошло само. Предугадывать, что там дальше, тем более было некогда.
Девушка это сообразила и ущипнула похитителя в щеку. Каспяравичюс поставил ее на землю. Но она не пошла за велосипедом, так стоять и осталась. Еще огляделась, посмотрела на все такими глазами, словно ей тут отныне жить.
— Сивилла, — представилась ему девушка.