Каспяравичюс заколотил замочную дырку, Сивилла передала Августине об этом. Но та все равно не пришла.
Им оставалось четыре дня, когда Каспяравичюс проснулся оттого, что Сивилла водит его рукой по своему телу.
— Представь, что это она, — сказала Сивилла.
— Кто?
— Ну та, вторая.
— Августина? — переспросил он.
— Нет. Вторая девчонка на велике.
Он ничего не ждал и бросился любить ту, вторую. А утром спросил у Сивиллы:
— А кто ехал на втором-то велосипеде?
— Она, Августина.
В тот день ему было приказано отправиться к некоему Жямайтису Йонасу. И все там уладить.
— Что за шутки? — спросил меня Каспяравичюс.
— Человек, у которого паспорт такой же, как мой, — объяснил я ему.
— Но у тебя-то, Йонас, вообще нет паспорта.
— Есть, только старый, — ответил я. — Тут личное дело. Что-то мне за жену беспокойно.
Вряд ли он знал, что случилось с Еленой, он оторвался от нас, возвращался и спал со своей винтовкой, вот я ему и выложил все по порядку. Как там было с Еленой и почему она оказалась в больнице. Что есть и другой Жямайтис, который ее теперь навещает. И как мне за нее беспокойно.
— Залечат, — я говорю. — Ты только ее привези, я найду подходящего доктора.
Только я не сказал, как это сделать. Но он-то ведь был Каспяравичюс. Если разум не подсказывает никакого решения, это решение найдет Каспяравичюс. Не факт, что решение будет разумным, но это не обязательно. Главное, чтоб оно было правильным.
— Я улажу тут кое-что, — сказал он Сивилле.
У них оставался день. Сивилла тогда напросилась поехать вместе. Хотела сделать покупки в городе.
— У той второй все в крови, — сказала Сивилла в постели.
— У Августины?
— У той, “на велике”. Ты ее не люби.
— А что с ней? — спросил он в испуге.
— Месячные.
— Как хочешь, — сказал Каспяравичюс.
Проснулся он оттого, что Сивилла вела его рукой по своему телу.
— Как же месячные? — спросил он.
— У меня нету никаких месячных, — зло сказала Сивилла.
Всю ночь он старался ее полюбить, но у него никак не получалось.
— Я ее убью, — вставала Сивилла и шла на двор помочиться.
— Августину? — спрашивал Каспяравичюс.
— Ту, “на велике”.
Тогда на двор выходил он. Они метались, обливая друг друга потом. Раз-другой Сивилла его ущипнула в щеку. Она принесла яблоко. Это было красивое яблоко. Сидела и ела. Она была голая, и яблоко было голое, но это уже ничего не спасало.
— Может, я сюда пригоню ее велик? — спросила Сивилла.
— Той, второй? — переспросил он.
— Августины, — уточнила она.
Когда кончилось яблоко, он снова попробовал.
— Ну и ладно, нет у ней месячных. Я спутала, — сказала Сивилла, лежа под Каспяравичюсом, но после таких ее слов Каспяравичюс только бессильно сполз по ней на постель.
— У Августины? — только успел спросить.
Сивилла ударила его подушкой.
Она ведь жила одна. Дом принадлежал только ей, и она могла позволить себе такую угрозу:
— Прихлопну я вас всех троих!
Это было не в шутку сказано, и Каспяравичюс всю остальную ночь размышлял, что вот между ним и Сивиллой затесалась еще одна женщина, и она кричит: “Прихлопну вас всех троих”. Им теперь приходилось жить впятером.
Утром они сели на велосипед и уехали. Йонас Жямайтис ждал их с телегой.
— Ты будешь править? — спросил Каспяравичюс и вместе с Сивиллой устроился на заду подводы.
Жямайтис ничего ему не сказал, но и с места не трогался, поэтому Каспяравичюс переспросил:
— Или я?
— Что-то нас много, — ответил Жямайтис.
— Она за покупками, — объяснил Каспяравичюс. — Вернется сама.
Лошадь еще постояла некоторое время, потом постепенно тронулась.
Им оставалось еще полчаса.
Въехали в лес, и повозка стала.
— Что теперь? — спросил Каспяравичюс.
— Все то же, — спереди ответил Жямайтис.
— Это Сивилла, — объяснил Каспяравичюс. — Она же со мной.
— Стрелять может?
— Сможет, — сказал в ответ Каспяравичюс и мысленно поблагодарил Жямайтиса.
Ему показалось непростительным, что Сивилла до сих пор не умеет стрелять. Он достал пистолет и для начала дал Сивилле его потрогать. Сначала к нему прикоснулась Сивилла. Потом Августина, потом — та вторая, “на велике”. Женщина, которая закричала: “Прихлопну вас всех троих”, — двумя руками взяла оружие и навела его вдаль. Каспяравичюс понял: все, что ночью у них не вышло, теперь лишилось препятствий. Пистолет был голый, как плод яблока, и Сивилла осторожно надавливала на курок. Он еще был не заряжен, и Каспяравичюса обуяла острая жажда его зарядить. Когда зарядил и подал Сивилле, в ее глазах появилась незнакомая для него ухмылка. “Сейчас она выстрелит”, — решил Каспяравичюс и не стал ей мешать.