В это время Жямайтис на передке пробурчал что-то невнятное, и телега остановилась. “Поезжай. Она сможет”, — хотел сказать Каспяравичюс, только вдруг до него дошел смысл того, что сказал Жямайтис.
Одной рукой он сгреб Сивиллу, другой вырвал ружье из-под сена и дал несколько выстрелов. Из леса стали палить по ним, и Каспяравичюс без оглядки бросился в сторону, откуда еще не стреляли. Бежал он быстро, даже, наверное, для Сивиллы излишне быстро, но те, кто их преследовал, не отставали. Вдруг она врезалась в дерево, на секунду руки разжались, и этого им хватило, чтоб оказаться в десяти шагах друг от друга.
Каспяравичюс обернулся. Сивилла не поднималась с земли, лежала, как сонная. Ему показалось, что тридцать три дня он был ее велосипедом. И кто-то неимоверной силой сдернул ее с седла.
Опять началась пальба. Он упал на землю и попробовал подползти к Сивилле. То, что случилось потом, заняло ровно мгновение. Его замедленный в двести раз повтор выглядит приблизительно так:
Преследователи, застывшие на бегу. В стволе одного револьвера чиркает пламя. Вылетает живой комочек, он мчится медленно, очень прямо. Это пуля.
На лице у Сивиллы появляется уже знакомая нам ухмылка. Ее пистолет медленно разворачивается дулом к виску. Каспяравичюс неестественно раздирает рот, из него раздается глухой, непонятный звук. Его рука вытянута, будто хочет достать до Сивиллы. Сивилла медленно смежает ухмылку и еще медленнее жмет на курок. Из ствола вылетает огненный сгусток, недовольный, что ему не дают простора. Впивается в голову.
Тридцать три дня.
Стрельба заставила его отойти. Теперь он лежал среди чащи, никому не заметен. Зато сам он теперь видел всех. Сивилла еще оставалась жива. Они вынули у нее из руки револьвер. Потом ее повернули набок и залегли, положив на ее шею, плечи, живот и бедра свое оружие. Чтобы стрелять с упора.
Сивилла лежала, открыв глаза. Они еще иногда мигали, но кровь из виска вдруг хлынула на лицо, и пришлось зажмуриться. Она не умирала.
Умерла она только назавтра. Еще умерли та вторая “на велике”, и женщина, кричавшая “Прихлопну я вас всех троих”, и Августина. Когда он копал для них сестринскую могилу, ему казалось, что они еще будут живы. Если не все, то хотя бы две. Ему бы одной хватило.
Он ее не сразу узнал. Пододвинул к другим телам и продолжал копать. Когда услышал шаги и выстрелы, схватил один труп и, прикрываясь им, побежал. Не узнал Сивиллу, выбрал самое легкое тело, а это была Сивилла. В нее угодило еще несколько пуль. Он был вынужден опять ее бросить. За ними гнались.
Каспяравичюс вернулся той же ночью. “Что за упрямый бандит”, — сплюнули те, которым велели стеречь яму, и снова стали стрелять. Но Каспяравичюс уже знал, как Сивилла выглядит мертвая, сразу ее нашел и выкопал первой. В нее попало еще сколько-то пуль, но они убежали.
Мы собрали вещи, переложили Каспяравичюса на дно землянки и связали всеми веревками, какие у нас еще были. Выволокли его, а Сивиллу оставили. Он умолял, чтобы ее тоже взяли.
На другой день Молочница и Палубяцкас пошли посмотреть на бывшую нашу землянку.
— Взорвана, — рассказала Молочница. — Очень мы вовремя съехали.
На самом деле это я приказал взорвать бункер. Палубяцкас швырнул туда целых четыре гранаты, метился ближе к Сивилле. Мы боялись, что в один распрекрасный день среди нас опять объявится Каспяравичюс, весь в земле с головы до ног, с той девушкой на руках. Я думаю, от Сивиллы ничего не осталось. Если все гранаты сработали, ее теперь нет нигде. Копай не копай.
Он более или менее оклемался и позвал меня не сказал куда.
— Куда? — я не понял.
— Одна еще осталась живая, — объяснил Каспяравичюс.
Я следил, чтобы он не прихватил лопату.
Мы пришли среди ночи, молодая девушка нас пропустила в избу и прижалась к стене. Мы пришли с оружием.
— Это она, — сказал Каспяравичюс.
Девушка готова была просочиться сквозь стену.
— Та вторая? — спросил я.
— Нет, — он ответил. — Августина. Там был мой глаз, — объяснил он ей.
Мне удалось ее убедить, что приход наш будет короткий и беспокоиться не о чем. Ничего мы дурного не замышляем. Мне только не удалось доходчиво объяснить, зачем мы пришли. А как объяснить то, чего сам толком не знаешь.
— А Сивилла ни про что такое не говорила? — спросил Каспяравичюс, когда Августина села с нами за стол.
— Нет, — ответила та и глянула на меня. Я улыбнулся.
— Мы хотели купить тот велосипед, — объяснил он.