— Вы? — не поняла Августина.
Значит, Сивилла ничего ей не говорила. Ни про велосипед, ни тем более про Каспяравичюса.
— Я могу на него посмотреть? — спросил он.
Августина оделась, и они пошли смотреть на велосипед.
— Теперь мы его покупать не будем, — сказал Каспяравичюс, как только они вернулись.
— Вы? — Августина снова не поняла.
И снова глянула на меня. И снова я улыбнулся.
— Живете одна? — вдруг спросил Каспяравичюс.
— Да, — ответила Августина. Впервые уверенно нам ответила.
— Спите там? — он показал пальцем на дверь.
— Да, — уже не очень уверенно.
— Я могу посмотреть?
Они пошли смотреть на ее постель.
— Вы ничего не почувствовали? — он задал вопрос уже там.
— Как это понимать?
— Пока Сивилла была живая?
— Я видела сон, что она вся в черном, — ответила Августина.
— Только-то…— протянул он, и они вернулись.
Когда вернулись, он уже не присел, сразу пошел на улицу. Я попрощался за нас обоих.
— Кто это был? — я спросил по дороге домой.
— Сивиллины глупости, — ответил мне Каспяравичюс.
— Та вторая на велике, что ли?
— И я так думал, — ответил он.
Через какое-то время вижу — несет бутылку.
— Куда ты ее? — спрашиваю.
— А, оставлю писульку, — отвечает.
Сообщения мы оставляем бумажные. Бумажки кладем в бутылку и относим в условное место. Есть такие места в условленных дуплах, секретных гнездах, под потайными камнями. Кому надо, тот потом забирает. Прочитывает и относит другому лесу. В средневековье замки перекликались кострами. Если бы свет костров расходился долго и медленно, мы наблюдали бы их и сейчас. Собралась бы уйма людей поглазеть на такой костер. Редкое зрелище: средневековое пламя трубит об угрозе, которой давно уже нет. Но свет распространяется быстро.
Это “а, оставлю писульку” его и выдало. Это не было обыкновенное сообщение, это было совсем другое. А может, как раз — сообщение. Оно могло выглядеть так:
“Я — Каспяравичюс Юозас, сопляк с голой пипкой, пытавшийся устоять на бревне, а потом упавший с него в болотце, согласен с тем, что вырасту, поступлю в военную академию и стану летчиком-испытателем; что, не подчинившись приказу лететь на Восток, я поверну на Запад, высмотрю нежилое поле и катапультируюсь; приземлюсь неудачно, сломаю ногу и, оказавшись в плену у отступающих русских, все равно попаду на Восток. Но уже заключенным. Восток в договоре имеется.
Я, сопляк с вышеуказанными именем и фамилией и ничем не прикрытыми задом и передом, требую мне предоставить возможность вернуться с Востока. Взамен я согласен провалиться сквозь землю и больше не появляться на свет. Согласен найти женщину своей жизни, которая окажется настоящим своим мужиком. Согласен ее любить и хотеть ее больше, чем указанную возможность вернуться с Востока. Согласен, что не смогу ей помочь, когда она попадет в засаду.
Я — Каспяравичюс Юозас, мужчина не первой молодости, требую не слышать, как на бегу она выстрелит себе в голову, как настоящий мужчина, и промахнется, ибо в ее договоре предусмотрено деторождение. Сквозь пулевую дырочку будет виден мозг. Он еще будет меня любить, потому что живой, и я требую этого ничего не видеть.
Взамен я согласен, чтобы ее подвергли допросу и вдребезги раздробили костяшки пальцев. Обыкновенным плотницким молотком. Чтобы она перед смертью, не выдержав боли, все-таки выдала нас. И я бы бежал сквозь огонь в чужой лес, преданный своей гибнущей женщиной.
Чтобы я дважды пытался ее откопать из необозначенной, общей могилы и оба раза попал в засаду, подвергся обстрелу, погоне и прикрылся от пуль ее телом.
Я — сопляк, принимая все вышеуказанные условия, требую, чтобы те, кто найдет эту бутылку, пришли и встали под окнами у того, кто ее предал. Просто пришли и встали. И когда этот жалкий седой старик, лицу которого старость придаст выражение мудрости, выйдет и спросит, кто там пожаловал, чтобы его ударили по голове этой самой бутылкой. Неважно, что это не по закону. Чтобы били еще и еще, пока не выбьют всю стариковскую мудрость, я требую мести, хотя это не указано в договоре, требую поменять договор, если нет — требую другую страну и другую жизнь, вы вряд ли кого найдете на это место.
Я — Каспяравичюс Юозас, соглашаюсь на все. Заверяю текст договора отпечатком босой ноги в песчаном болотце и прошу позволить еще хоть раз вскарабкаться на бревно. Понимаю, что нету другого бревна и другой жизни. Просто хочу еще раз поглядеть… Неужели все это мне — сопляку с голым задом и передом?”
4.