Потом эти слова дошли до нее. Она встала в повозке и слезла на землю. Пошла в мою сторону.
— Я погоны с тебя сдеру, ты еще не дорос до знаков различия, — рука с пистолетом стала приподниматься.
Она имела в виду, что военный, который не исполняет приказов того, кто выше по званию, сам никакого звания не достоин. Но она не обратила внимания, что место, в котором мы встретились, было довольно глухое. И что целить в меня револьвером, когда за спиной Афанасий, иногда бывает опасно.
Тогда уже пришлось нам ее связывать. Пока Афанасий нашел веревки, я держал ее, прижимая коленом. Мы связали ее в двух местах. Кисти рук и лодыжки.
— Вас удивляет такое мое поведение? — спросил я.
Она не ответила, ясное дело.
— Но будем точны. Каждые пять минут вы мне начинаете угрожать револьвером.
Мы с Афанасием ее подняли и уложили в повозку. Я сел рядом с ней и сказал:
— Марья Петровна, большой, косолапый, лохматый — кто, как по-вашему?
— Синицын, — сказала она.
— Неверный ответ. Заяц или медведь.
Я выложил весь мой замысел. Как сделать, чтобы Йонас Жямайтис, настоящий бандитский вожак, лежал у дверей ее штаба. В это время другой Жямайтис что-то увидел во сне, и его рука оказалась на коленях Марьи Петровны. Я прогнал его эту руку.
— Скажи хоть, где тебя хоронить, — после всего ответила мне Марья Петровна. — А то могилы со звездами тут разоряют.
Она была смелая. Помимо всех неприятностей, которые с ней приключились, смотреть на нее было приятно.
— Так что, Марья Петровна, я думаю, вы со мной согласитесь. Целый день мы тут человека таскаем, лучше, если он вернется домой.
Рука Жямайтиса опять оказалась на Марье Петровне, и я подумал: пускай себе. Вдруг это ей поможет принять решение.
— Чего тебе надо? — спросила она.
— Чего мне надо, тут пары слов не хватит, — ответил я. — Но от вас… Вот у вас, Марья Петровна, я потом много чего попрошу. А пока мне нужна дорога. Вам-то она, скорее всего, знакома.
— Покажу, — сказала Маринка. — Только вот карта в штабе осталась.
Я подумал, что пьяного олуха заменили кем-то, у кого вообще нет лица. И этот безлицый успел ей обрыднуть. Я близко над ней наклонился и, когда она плюнула, пыхнул ей дымом в лицо.
— Ты, стерва, не только дорогу покажешь, — заорал я. — Мы тебя за ноги прикрутим к телеге и по той дороге поволокем!
Все, кто разбрелся, собрались поглядеть на нас.
— И хоронить меня будут только после тебя! Только после тебя. И даже, может, поверх тебя. Скажут, терпела его всю жизнь Марья Петровна и пускай дальше терпит.
Я только хотел, чтоб ни одно из тех моих лиц, которые отдаляют заветную встречу, не заслонило потом меня самого.
Привези я теперь Жямайтиса Йонаса, настоящего бандитского вожака, и брось к ее ножкам, она бы еще года три меня не увидела. А потом, может статься, и разглядела бы.
ИЗ ПОКАЗАНИЙ АФАНАСИЯ ДУШАНСКОГО
Когда Василий пригрозил, что привяжет ее к телеге, я подумал: “Если и повезет на озера, — чтобы только ее утопить”.
Когда мать и отец швыряли друг в друга тарелки, я никогда не вмешивался. Не следовало мешаться и тут.
— Вы, Марья Петровна, его насмерть замучаете, — сказал я, нагнувшись над ней. — Вас, наверно, этому в штабе учили.
— А что? — спросила Марья Петровна.
— Ничего. Вы любить не умеете.
Кто-то притянул меня за воротник, так близко, что лица не поймешь, и сказал:
— Рассыпься.
Но голос я различил, а когда лицо чуть-чуть отдалилось, я и его признал. Ничего похожего мне Василий раньше не говорил. За время войны он мне говорил: свяжи, застрели, найди. Самое худшее мог сказать, наверно: “Проваливай”. Но “Проваливай, Афанасий” означало, что теперь нет времени или время предназначено для другого. Я проваливал на минутку, потом он меня находил. “Рассыпься” — означало пропасть навсегда.
Я был в ответе за только одно: за подводу. Я повернул оглобли. Еще я был в ответе за лошадь. И она развернулась. Подвода, лошадь и я двинулись вон из этого леса, и на крик “Афанасий” никто не обратил внимания.
— Слышь, чего тебе говорят, — донесся голос Василия.
— Знаю дорогу, — ответил я.
Федор испуганно выпрыгнул из кустов и догнал повозку. Раполас и Василий спешно к нам присоседились.
— Откуда ты вдруг узнал? — удивился Василий.
— Вспомнил.
Все мы ехали в сторону дома. “Когда будут озера, — подумал я, — отвяжем Марью Петровну, пустим в озеро, будем смотреть, как она плавает, я обниму Василия, может, в последний раз и скажу, что Рязань-то осталась там, за спиной, и покажу ему: там она. И тогда рассыплюсь”.