Иногда мой приятель устраивает охоту на нас. Вернее — это его работа, а звери — его развлечение. Потом он проходит по селам, и временами там пылают дома. Поэтому, когда Молочница говорит: “Вы играть не умеете” — я отвечаю:
— Умею. Но раз я на этой войне привык играть командира, тогда на твоей войне я не смогу быть подводой. Потому что навыки действуют и в игре.
— А кто вам сказал, что мы едем туда на подводе? — глаза у Молочницы загораются.
— Ты сама говорила, что война точно такая же, — напоминаю я.
— А мы — на мотоцикле, — говорит она.
— Вчетвером?
— С коляской.
Мужчина придумывают для женщины множество игр, чтобы та, выслушав правила, несмело промолвила: “Я сама”. Эта нерешительная решимость есть самая суть того, за что мы их любим, так любим.
На Рождество Ты даруешь чудо. Маленький деревянный предмет с такой металлической ручкой, зато с какой сказочной легкостью мелет кофе! Ее глаза разгораются, она осторожно подходит и говорит себе: “Я сама”. Крутит за ручку. И этот Праздник уже воистину ваш. Подобным образом приспособление действует только раз, потом оно еще мелет кофе, но это его побочное назначение.
Мне нравилось создавать желания, которые немедленно исполнялись.
— Заберешься, — помнится, я сказал Елене, это моя жена, но в то время ей было десять, — высоко, — и я показал наверх.
— Заберусь, — сказала она и забралась на сосну.
Опустила веревку, я к ней привязал баночку с молоком и велел затащить повыше.
— Помнишь правила? — спросил я.
— Помню.
Она должна была лить молоко по стволу, а я — ртом собирать капли.
— Одна капля — одно желание, — сказал я. — Не поймаю — тогда не считается.
Первая капля, которую я поймал и проглотил, хотела увидеть ее белые трусики. Я запрокинул голову и отчетливо их увидел. Вторая капля спросила, есть ли уже под трусиками какая-нибудь растительность, я сказал, что пора уже быть. Капля хотела на все это посмотреть. Третья попросила, чтобы немного раздвинулись ноги, ей хотелось взглянуть поглубже. Она шевельнула ногами, трусики чуть-чуть разошлись, у нас появилась возможность заглянуть внутрь. Тогда Елена сказала:
— Падает.
Она уронила банку. В меня полетела исполинская капля, а я был готов ловить лилипуток. Такого большого желания не было.
И я сообщаю Молочнице:
— Мы выронили целую банку.
— Так нечестно, — у нее на лице улыбка с какой-то кислинкой. — Какая там банка? Мы же про мотоцикл договаривались.
— Разве я против, — говорю. — Но кроме того мотоцикла, знаешь, сколько еще всего. Целый мир, — я провожу ладонью по воздуху, изображая нечто сферическое.
— А вы как доедете? У вас что — грузовик?
— Ну да, — отвечаю. — Кроме того, он уже едет.
Она с азартом оглядывает меня, закрывает глаза и говорит:
— Ну тогда — вперед. Мы уже у самого моря.
— Какой-то уж очень скорый твой мотоцикл, — удивляюсь я.
— А мы уже долго ехали, — говорит Молочница. — Пока у вас не было грузовика.
— И что дальше? Вот мы приехали…
— Мужчины несут меня и готовятся бросить в море.
— Утопить хотят?
— Игра такая. Они голые, а я стесняюсь раздеться, и меня — прямо в одежде.
Когда она говорит “А я стесняюсь”, улыбка покрывает ей все лицо.
— Дальше, — я говорю.
— А вы где с этим вашим грузовиком?
— Где-то.
— Тогда и мы тоже где-то. Час, как едем от моря.
Я пытаюсь преодолеть неизвестность.
— Грузовик пробирается через дюны и катит дальше по берегу
— Я тогда говорю мужчинам: еду обратно на этом грузовике. И пальцем показываю на вас.
— А я издали думаю, что кто-то в нас целится. Я открываю окно и стреляю.
— Ага, убиваете. Ну и как теперь?
— Не попал, — говорю.
— Как это странно получается, командир, что вы не только меня не знаете, а даже стреляете в голую женщину.
— Ты же была в одежде, — напоминаю Молочнице.
— А теперь я ее сушу. На себе не очень-то высушишь.
— Не знаю, как ты меня узнала в этом грузовике, — говорю. — Я ведь тебя не знаю.
— Еще лучше, — она удивляется. — Когда же раззнакомились?
— В жизни тебя не видел.
— Я вам тогда сорок седьмой припомню.
— Погоди-погоди, — говорю я тоном сидящего в грузовике. — В том году я еще работал на Украине.