Молочница вздрагивает. Не та Молочница, которая голая сушит одежду с тремя голыми мужиками, но эта, сказавшая “Давайте сыграем”.
— Кто вы? — спрашивает она.
— Видишь, красная звездочка на фуражке.
— Не вижу.
— Глянь получше, — я говорю.
Две минуты стоит тишина. Она меня наблюдает сквозь окошко грузовика или на фоне развалин запруды.
— А ничего, если мои ребята вас тогда — прямо через окно? — спрашивает она.
— Что — прямо через окно?
— Застрелят, — с трудом говорит она
— Они же голые, — напоминаю.
— У них оружие — на плечах и на поясе. Что они голые — это неважно.
— Ну, Молочница, тогда все меняется, — говорю.
— Ничего уже не меняется, — говорит она.
Река тут делает поворот, за которым плотину не будет видно. Потом из-за двух плакучих кустов вынырнет это поле. И уже река не будет видна.
— Все гораздо раньше меняется, — отвечаю я. — Если те ребята такие, как ты говоришь, при оружии, то мои ребята, которые в кузове…
— Что за ребята в кузове?
— Там у нас прорва солдат, — я повожу головой в сторону мнимого кузова.
— Тогда… — решает она. — Если вас в кузове прорва, тогда мы тоже не дураки.
— Лучше закончим так, — предлагаю я. — Я не попал, а твои ребята — те прямо в точку.
— Ну? — она ждет продолжения.
— И тогда как посыплются мои мужики из кузова.
— А вам что за дело? — не понимает она. — Мои-то вас уже подстрелили.
— А вместо меня с Украины другого пришлют.
Ей нужно время на размышления.
— А что, их там производят, на Украине? — спрашивает она.
— Производят — не производят, — я отвечаю, — а другого найдут, это точно.
— Хорошо, — сдается она. — С Украины прислали того, другого. Но вас-то убили. А вам что за дело до Украины?
— Как это “что за дело”?
— Говорю, какая вам разница, откуда прислали того другого?
— Так я и есть тот другой.
— Странно вы как-то играете, — Молочница не глядит в мою сторону. — Для меня — одни правила, а для вас — другие. В меня попадет один из ваших ребят, которые в кузове, — и мне крышка. А в вас стреляй не стреляй, вы все равно в это время на Украине. Дурацкие выходят условия.
Про условия лучше спросить Каспяравичюса. Это он остановил повозку, обходит ее кругом и пинает деревянные обода, проверяет, хорошо ли надуты. Деревянные колеса воздух не пропускают, значит, что-то он услыхал или учуял и ждет, когда почует или расслышит еще раз.
Возвращается и медленно трогается. Теперь мы с ним оба — в ожидании подозрительных звуков или чего-то еще.
Молочница невнятно бормочет, но во мне уже нет ничего, кроме предчувствия, а потом появляется звук. Каспяравичюс останавливает телегу. И его не обмануло предчувствие. Или звук. А командиры обычно знают, что это значит, когда звук или предчувствие различимы сразу для нескольких.
— Прочь из повозки, — кричу я.
Хлопает выстрел. Лошадь пугается и утаскивает пустую повозку. Когда мы валимся на траву, я замечаю, что оружие из-под сена успели выхватить только мы с Каспяравичюсом.
За нами — река. Я оглядываюсь на Каспяравичюса, других рядом нет. С той минуты, когда они кинулись в одну сторону, а лошадь с оружием — в другую.
Там, откуда стреляли, нам пока не грозят. Ждут, чем ответим, или еще не готовы и занимают позиции. Или мне померещилось. Но мне ничего не мерещилось.
— Молочница, — пытаюсь позвать. Она поворачивает голову, но от земли ее не поднимает. Я ползу в ее сторону, рискую себя обнаружить, но зато страхуюсь, что никто не услышит того, что сейчас спрошу:
— Ты выстрел слышала?
Она снова вжимается лицом в землю и трясет головой. Прямо давится смехом.
Но это еще ничего не значит, ибо Молочницы нет. Говорить с ней — то же самое, что беседовать с человеком без головы, рук и ног. Все это осталось в повозке, и я доползаю до Каспяравичюса — единственно полноценного, кроме меня.
— Лошадь остановил — ты? — говорю, когда доползаю.
Он кивает. Этого мне достаточно. Стволы наших винтовок оказываются рядом. Как два удилища в связке.
— Зачем? — спрашиваю опять. — На кой черт останавливал?
Он отводит глаза от прицела.
— Хочешь сказать, там нет никого? — его эта мысль пугает.
— Спрашиваю, зачем остановились?
Он иногда не умеет понять обыкновенную речь.
— А кто мне кричал “Прочь из повозки”? — говорит он.
Это я кричал, но кричал, когда лошадь уже стояла.
— Я только спрашиваю, почему ехали и вдруг стали? — я его успокаиваю. — Вот что я спрашиваю.
— Услыхал твое “Прочь из повозки”.