— Поиграемте в откровенность, — говорит она вдруг и расстегивает пуговицу пиджака, и там открывается более светлая кожа.
— Поиграем, — отвечаю я, но не умею придумать жест в доказательство, что буду с ней откровенен.
— Мы едем по такому же полю, как это.
— Тут и играть нечего, — говорю в ответ.
— Но вдруг подъезжает, выскакивает, наставляет ружье, и вы знаете, кто? — Молочница делает такие глаза, как будто ее вопрос предполагает сотню ответов.
— Не знаю, — говорю я. — Фамилию, точно, не отгадаю, но если по описанию…
— Он, — прерывает она меня.
Судя по интонации — это не обязательно человек, а Бог, например.
— Что он тут потерял? — говорю.
— Вы не о том, — огорченно тянет Молочница, — подумали. Всю дорогу вы, командир, думаете не о том.
— А ты меня наставляй, — советую я. — Наставляй…
— Он бессмертный, — она мне дает подсказку. — Хотя ездит на обычном грузовике.
— Есть два варианта, — говорю я. — Или он Иисус из Назарета, сын Иосифа, или он сам Иосиф. В этом поле им нечего делать.
— Он — Украинец, — сообщает она. — Еще звездочка красная, — она больно бьет меня по лбу. — Стреляй в него, сколько влезет, а он-то живехонек, он же — на Украине.
Мне на мгновение чудится, будто я слышу слабое ворчание двигателя, но легко убедиться, откуда оно исходит. Все на телеге погружены в игру с Украинцем, а Каспяравичюс для полноты впечатления еще и урчит, как шестицилиндровый мотор русского “Зила”.
— А Украинец при чем тут? — спрашиваю я наконец.
— Он предлагает сделку.
— Какую-такую сделку?
— Этот бараний лоб просто-напросто притаранил сюда драндулет, — отзывается спереди Каспяравичюс. — И готовится в нас стрелять. А сделки никакой нету.
— Есть, — уперлась Молочница. — Никто не слыхал, только… — она стукает пальцем мне в лоб. — Вы.
Я знаю: это сигнал к продлению нашей игры, но она закрывает мне рот ладонью.
— Он машет рукой, чтобы вы подошли. Украинец.
Она убирает ладонь, и я пробую вспомнить, чем пахла эта ладонь Молочницы.
— И я подхожу?
— Обязательно.
Этот запах трудно определить. Он есть, но он ни на что не похож. Как морковь — у нее ведь свой цвет.
Едем какое-то время в тупом молчании, и, поскольку хозяин молчания — я, наклоняюсь к Молочнице и задаю вопрос:
— Что дальше?
Ее лицо пахнет месивом солнца и сена. Не так, как ее ладонь.
— Он предлагает вам сделку.
И она еще ухитряется чистить зубы. Изо рта веет мятой.
— Какую сделку? — интересуюсь я, и ее лицо отклоняется, я-то зубы не чищу.
— Он вас оставил в живых с условием.
— Ну, тогда я не остаюсь в живых, — отвечаю я. — Знаем мы эти условия.
— Тут особенное условие.
Лицо Молочницы вдруг приближается, она губами приникает к моему уху и сообщает условие, которое поначалу я чувствую как щекотку, как мятное дуновение. Когда отстраняюсь и прочищаю ухо, до меня доходят слова.
— Это все несерьезно, — говорю я.
— Вы согласились играть в откровенность, — напоминает она и ждет моего ответа.
— Он мне разрешает забрать одного из вас, — пересказываю условие. — Беру одного — и наутек. Условие не заслуживает внимания.
Теперь они ощущают себя виноватыми в том, что заставили Украинца вслух произнести условие.
— Я тычу пальцем в Палубяцкаса, — отвечаю Молочнице; ее ничем не пахнущие глаза глядят на меня и требовательно ждут ответа. — Показываю на Палубяцкаса и говорю Украинцу: этот.
Палубяцкас оборачивается ко мне, глупо улыбается, смотрит по сторонам и ждет, что я заявлю: “Шутка. На кой ты мне нужен”. Для него это будет чистым спасением, эти слова его выведут из эпицентра истории, где он себя плоховато чувствует.
Но я ничего больше не говорю, и, вдоволь наулыбавшись, Палубяцкас доверительно сообщает: