— Спасибо.
Молочница принимается хохотать.
— Выкинь из головы, Палубяцкас, — говорю я. — На кой ты мне нужен.
Поле большое, конца ему нет. Украинец с красной звездой нас далеко затащил.
— И он приводит вам Палубяцкаса, — на мгновение берет себя в руки Молочница. — И обоих оставляет в живых.
— Я прошу разуть его, — говорю в ответ.
— Они его разувают, и что? — спрашивает Молочница. — Палубяцкас остается босой.
— Я говорю Украинцу: “Спасибо”. Я забираю их всех. Верните его в повозку.
Я не уверен, понимает ли Палубяцкас, что я хочу сказать.
Зато я доподлинно знаю, что сапоги Палубяцкаса уже один раз все это пережили.
Как-то дали ему лопату, и он, наверное, так же сказал: “Спасибо”. Года четыре назад. Он предал, а может, и нет, кто теперь знает. Но несколько человек погибло, а остальные показывали на него. У него забрали винтовку и дали лопату. Земля там была мягкая. Он стоял в яме, разув сапоги и составив их на краю, в стороне от себя, чтобы их не поранили пули. Двое в ненашей форме прятались за сосной и целились в его бывших соратников. А те держали на мушке — его. Потом из травы встала целая дюжина тех чужих, они встретили его взгляд и приложили палец к губам. Палубяцкасу показалось странным, что те, против которых он воевал, когда просят не выдавать, применяют знакомые знаки.
Не выдать кого-нибудь в эту минуту было невыполнимо. Вот почему условие Украинца напоминает мне те сапоги.
Палубяцкас бежал по просеке, сжимал в руке сапоги и не видел, кто и как победил в бою. Его левый сапог был продырявлен сразу пятью пулями.
— На этом парне обувь покойника, — как-то сказал мне знакомый доктор, когда мы оба провожали глазами Палубяцкаса. — Должно было кость раздробить, а он вообще не хромает.
— У него кашель, — объяснил я. — Он его подхватил в той яме.
— Ну, они его разувают, и что? — говорит Молочница. — Палубяцкас остается босой.
— Я говорю Украинцу: “Спасибо”. Я забираю их всех. Верните его в повозку.
— Откровенность не состоялась, — Молочница в огорчении застегивает все пуговки доверху. — Вы струсили.
Украинец, пускай даже липовый, сумел нам здорово насолить. Палубяцкас обижен, Молочница огорчена, а я себя показал последним мерзавцем, отправившим всех на смерть. Поле — оно не бескрайнее, когда-нибудь и оно кончится, и пока оно не кончается, я должен найти решение.
— Молочница, — зову я. — Я тычу пальцем в тебя.
— Поздно, — отвечает она. — Нас уже застрелили.
Но я не слушаю.
— Тычу в тебя и говорю: я забираю вот эту женщину с большой грудью. Она для нас нарожает сотню таких мужиков. Приходи сюда через двадцать лет и приноси на лбу свою звездочку.
— Ну, я слезаю к вам с той повозки, — она смеется. — Что тут прибавишь.
— Но с условием, — я удерживаю ее. — Мы знаем один секрет.
— Ну, говорите, — она озирается.
— Понимаешь, Молочница, — говорю я. — Ты необыкновенная женщина в этой игре. Поэтому я тычу пальцем в тебя.
— А я и так ничего себе…
— Но в игре тебе просто цены нет, — перебиваю ее. — Они сейчас ударят из пулемета, когда мы уйдем, но они и мигнуть не успеют, как у Молочницы народятся маленькие Палубяцкасы, маленький Барткус, Каспяравичюс и Мозура, большой как ребенок. Такая у тебя сила.
Тут палец Молочницы нежно бьет меня по лбу в напоминание о звезде.
— С одним условием, — говорит она.
— Опять условие?
— В той игре я могу забеременеть только от вас.
— Глупость, — я отвечаю.
— Могу от любого, как скажете… Но чтоб народились те маленькие… — она оглядывает всех в повозке. — Вы смогли бы, если такое условие?
Еще несколько условий — и не будет нужды топать так далеко, чтобы прикончить Жямайтиса Йонаса. Будет гораздо разумнее это исполнить здесь.
— Оглянитесь, Жямайтис.
— Я, черт возьми, оглядываюсь.
— Что же вы видите?
— Тебя.
— И вам это не удивительно? На спинке стула мои чулки, утром не успела выстирать, сумочка, мои платки, газеты, снимки. Очнитесь, бедный литовец, тут очень много меня — в моем собственном доме.
Она медленно смотрит по сторонам, и я чувствую, как эта неприбранная комната настроена против меня, эта беспорядочная одежда кричит, что мне тут не место.
— Это все — квинтэссенция бедной Наталии, в парикмахерской он ослаблен всяческой парфюмерией, а тут режет глаза, мешает дышать и проникает туда, где ему не место, по-моему.
— Тогда вы можете уходить.
— А это уже на твое дело.
— Я иногда вызываю полицию. На что неспособно чудо.