В гостинице молока нет. Я бы спросил о цене. Но его никогда тут не было. Кофе, подбеленный капелькой молока, на пять су дороже, чем черный. Стакан молока идет на побелку ста чашек кофе. Сам считай. Пять франков стакан, если твоим молоком разбавляют кофе. За молоко, вроде нашего, грех просить меньше. В Италии — то же самое. Цены высокие.
Вроде, с делами все. Шел дождь, мы промокли. И я сделал ей предложение. Я посватался на Елисейских полях, но это одни слова. Это случилось — на улице, на скамейке. Напротив Триумфальной арки. Арка была хороша, но в наших все смотрелось бы лучше. Но там нет слов”.
И еще три-четыре страницы в таком же духе.
— Спите? — спрашивает Молочница.
— Так, вспоминаю, — говорю я в ответ.
— Лучше забудьте, — она поправляет груди.
И я физически ощущаю, как содрогается вся земля-Молочница, как сотрясаются все мертвые добытчики молока, затесавшиеся между “м” и “о”, как они падают наземь. И нужно время, пока они заберутся обратно, соберутся вокруг бурых сосков Молочницы со своими приборами — уловителями молока. Они будут бурить скважины, торговать сантиметрами черствого тела Молочницы, вызывать друг друга на поединки, проигрывать землю в карты. И среди них мой отец, труженик “м” и “о”, он будет не в карты играть и пьянствовать, он будет ходить и тыкать в них палкой. Со словами: “Должен тут где-то быть”. Самый из всех упрямый. Самый из всех недоверчивый. Не доверивший наследникам своего чутья к молоку.
— На что вы уставились, командир?
Я уставился на ее груди. Напоминаю, чтобы она их чем-нибудь замотала. Потому что я там приютил одного человека, он искатель молочной жилы.
8.
ИЗ ПОКАЗАНИЙ ВАСИЛИЯ СИНИЦЫНА
Иногда говорят — мертвая тишина, хотя тишина эта самая обыкновенная. Настоящая мертвая тишина бывает тогда, когда есть кому и о чем молчать. В телеге тишина была мертвая. Это значит, что фыркал конь, перестукивали копыта, бесились птицы, скрипело тележное колесо, а все равно тишина была мертвая.
Одно ненужное слово или движение — и все бы рухнуло. Афанасий как-то сумел докопаться до этого горемыки, чем-то тронул его, я не знаю, когда он этому научился. Если встретите Лебедева, пусть он знает: их вожак, скорее всего, человек, но все остальное тут — форменная чертовщина. Будете дорогу искать, полковник, наймите покойника, потому что живым тут положено только блуждать по кругу. И не очень обращайте внимание, если мурашки побегут по спине.
Жямайтис и его край были теперь заодно, и они вели нас куда-то вглубь. Это была не просто дорога с просеки в чащу, снова на просеку и тогда опять — в чащу. Чащи было все больше.
Потом впереди послышался шум, и мы стали. Афанасий как угорелый сбросил с колен Жямайтиса и прыгнул вбок от повозки. Стоял и бранился, и пытался сбросить еще кого-то: скреб руками всего себя. Поводья держал Жямайтис, и он же производил этот странный шум. Он сказал:
— Госпожа следователь, я вас доставил, куда приказано.
Трудно было поверить, что Жямайтис привез нас прямо в засаду, которую заказала Марья Петровна в предвидении, что мы ее свяжем, когда мы об этом сами еще не знали. Однако его слова что-то должны были означать, как и весь этот лес — куда-то он вел нас. Я просунул ствол автомата сквозь доски и ткнул Маринушку в щеку. Я сказал:
— Что это значит, Маринушка? Какой во всем этом смысл?
— Прикончи меня, засранец, — сказала она. — Больше ты ничего не умеешь.
Я провел стволом по ее лицу.
— Что ты с нами, женщина, делаешь? — закричал я, склонившись над ней. — На что ты весь мир подбиваешь, разве он твой?
Передайте Лебедеву еще: он-то видел Париж. Это всего лишь город, полковник, по сравнению с жизнью, имя которой — Марья Петровна. Ради нее стоит начать собственную войну. И целить во все, что движется, пока не останешься один на один.
— Афанасий, оттащи от меня засранца, — попросила тогда Марья Петровна.
ИЗ ПОКАЗАНИЙ АФАНАСИЯ ДУШАНСКОГО
Я слышал, что женщина может встать между двух мужчин, двух лучших друзей, и, черт ее знает, что натворить, чтобы остался один или ни одного не осталось.
Товарищ командир редко интересовался женщинами, я — еще реже. Марья Петровна втиснулась между нами насильно. Меня Голубкова не привлекала, Василий по ней прямо с ума сходил.
Марья Петровна меня позвала на помощь.
Я ждал. И Василий ждал. Первым словом или движением я должен был сообщить, кого кому отдаю. С одним мы прошли всю войну, другая была женщина и просила меня о помощи.