— Убери от меня засранца, — повторила Петровна.
Я немного лукавлю, когда говорю, что выбирал между командиром и Марьей Петровной. Я делал выбор между его и своей жизнью. И я никого не выбрал. Я подошел к Жямайтису и потряс его за плечо.
— Товарищ командир, этот жмурик нас всех попутал, — сказал я.
Товарища командира я произнес почти уважительно, чтобы успеть подвинуть Жямайтиса, который упал на мою винтовку.
— Федор, оружие свое забери, — сказал я.
Таким бледным Василий Иванович был тогда, когда его в Венгрии зацепил осколок.
— За десять лет не раскусил я тебя, Афанасий, — сказал он печально и отдал Федору автомат.
— Скажи мне кто-нибудь столько лет назад, товарищ командир, — поддакнул я. — Даже вчера. Ни за что не поверил бы. Федор, веревки у нас еще есть?
Были веревки. Но дело было не в них. Мне вдруг ударило в голову, что я, когда целился в Василия из винтовки, выполнял чей-то параллельный план. Точно так же Василий, когда приказывал связать Марью Петровну. Как и Федор, который свяжет меня, стоит нам немного отъехать. Тогда уже Раполас с ним сладит одной рукой. Но цепочка на нем не кончится. Слишком он слабый. И этот план — не его.
Мои опасения еще больше укрепил Федор:
— Веревок здесь о-го-го, Афанасий. Всем хватит.
Это его “о-го-го” меня очень расстроило.
— Ну и выкинь. Выкинь их все, — велел я.
Если бы людям было позволено селиться на перекрестках.
ИЗ ПОКАЗАНИЙ ВАСИЛИЯ СИНИЦЫНА
Я уже указывал, что Афанасий, вообще говоря, невзрачный? Мне еще в детстве казалось, что когда некрасивые люди красиво, правильно и спокойно обо всем говорят, — они только стараются подражать красивым. Но если тебя природа произвела некрасивым, значит, ей это было нужно. И если будешь всю жизнь подражать красивым, после тебя ей придется произвести еще одного некрасивого. Некрасивый должен всю свою жизнь сквернословить, плеваться и гадить, где ему вздумается. Только тогда ему веришь.
Повстречав Афанасия, я долго не мог отделаться от догадки, что он подражает красивому. Потом позабылось. Но там, в лесу, я снова вспомнил и подумал, как же ему идет вскинутая винтовка. Первый раз в жизни Афанасий был настоящий.
Решение — выбросить все веревки — значило только одно: ему придется кончать со мной. Или я сделаю ноги.
Мне и нужно-то было одно или два мгновения. Только прыгнуть в чащу, она была в двух шагах за спиной. Но как же этот подлец хорошо меня знал! Сам удивляюсь, насколько я в жизни скован. Стоит какой-нибудь обезьяне прочитать мои мысли, как они достаются другому, и тот другой только что приказал закопать веревки. Стою весь в поту, а мысли переменить не могу, не могу ими заманить Афанасия, да и Раполаса, на край Сибири. Только думаю, как буду прыгать в чащу. А подлец это все читает. И вдруг начинает опускаться его винтовка. Он опускает ее так низко, что, пока поднимешь ее опять, я давно буду в чаще. Что же я делаю? Я бегу. И когда чувствую себя в достаточной безопасности, оборачиваюсь к повозке. Винтовка опущена.
ИЗ ПОКАЗАНИЙ АФАНАСИЯ ДУШАНСКОГО
Она визжала.
— Он сбежал, Марья Петровна, — успокоил я. — Давайте я вас развяжу.
— Он убежал с моим револьвером, — сказала Марья Петровна.
— Я знаю.
Знал я не только про именной револьвер Марьи Петровны. Острый как бритва осколок, извлеченный из тела Василия, лежал в кармане его пиджака — он хранился не только ради воспоминаний.
— Теперь вы, Петровна, пардон, Голубкова, — сказал я, — нам расскажете все. Почему он с вами не говорит, — я показал рукой на Жямайтиса, — а ваши приказания исполняет. И, будьте любезны, что вы ему приказали?
— Не умеешь ты врать, Афанасий.
— Что, Марья Петровна? — я даже зажмурился от удивления.
— Зови назад своего героя. Плохо вы оба изображаете.
Я бы к ней на коленях приполз, только бы убедить, что все это — представление. “Товарищ командир, рядовой вашего взвода Афанасий только что изображал с целью добытия тайны у следователя М.Г. Потрудитесь в меня не целиться и возвращайтесь в телегу. Представление не оправдало надежд. Дальше пробуйте сами”.
ИЗ ПИСЬМА МАРИИ ГОЛУБКОВОЙ
Прошу об одном. Никогда ни о чем не спрашивайте моего мужа. Он ничего не знает.
Я ничем не могу помочь вашему следствию, поскольку вы только тянете время. И зачем это вам?
О себе — сколько хотите. Детство вас не может интересовать, а все остальное — просто, если уметь считать. Год рождения двадцать третий. Прибавьте восемнадцать, и станет ясно, что все, кто с двадцать третьего года, никогда не были молоды. Когда совершеннолетие совпадает с началом войны, женщины либо остаются детьми, либо становятся мужчинами. Я не встретила ни одной с двадцать третьего года, которая стала бы женщиной. Женщин в моем возрасте — практически нет.