В Литве я осталась после войны. Вернее, остановилась, а война пошла дальше. Я работала в одном месте и, наверное, неплохо работала. Люди меня побаивались.
Чтобы Василий Синицын из ревности бунтовал — это мне непонятно. Кого и к кому ревновал? Разве только меня к себе же самой. Он меня целовал. Я один раз его укусила. Когда он пропал в лесу, я хотела насквозь прострелить его мерзкий рот. Правда, мне было не из чего.
Жямайтиса знаю много лет. Тот разрыв гранаты кого-то лишил руки, кого-то всей жизни, а его отбросил на несколько лет назад. Он и привез нас туда, куда я ему велела два года назад, осенью. И опять сказал, как тогда.
Два года назад, осенью, Жямайтис нам привез человека. Тот человек еще взял с собой женщину. Как выяснилось позднее, двадцать третьего года рождения. Того человека мы очень долго искали. Ждали его в лесу. Подвода остановилась, и Жямайтис сказал: “Привез куда приказали”. Он сказал это нам. Мы стояли тогда за деревьями. Человек, которого мы очень долго искали, схватил винтовку и женщину и сразу двоих из нас уложил. Хотя мы прятались за деревьями. Те, кто остался, погнались за ними. Женщина под конец оступилась. И, когда увидала, что человек, которого мы очень долго искали, бежит, чтобы ее подобрать, выстрелила себе в висок. Мы залегли, из-за нее стали стрелять в человека, которого очень долго искали. Мы знали — он где-то рядом. А он ни разу не выстрелил. Боялся поранить женщину…
ИЗ ПОКАЗАНИЙ АФАНАСИЯ ДУШАНСКОГО
Развязанная Марья Петровна стала показывать нам дорогу.
Было ясно, что она везет нас к тому, из-за которого — вся карусель, и есть у нее на это свои причины, но поскольку я толком не знал, ради чего мы ехали раньше, мне было все безразлично.
Я сидел и правил. Маринушка, пардон, Голубкова, уселась позади меня. Мы ехали быстро. “Афанасий, здесь — влево, погоняй, теперь — вправо, поторапливайся, если хочешь успеть”.
Куда мы так торопились, я сказать не могу. Если бы кто-то со стороны спросил: “Куда летишь, Афанасий?”, я бы только пожал плечами. “Лечу”. Старались, видимо, оторваться, хоть я и не верю, что товарищ командир был способен преследовать нас.
— А далеко? — спросил я Марью Петровну.
— Час, — ответила мне она.
Лошадь — не грузовик, она заметно устала, но час, я подумал, продержится.
— Дальше что будем делать, Марья Петровна? Час — не беда, а вот дальше — понятия не имею.
— Ждать будем.
— Ждать — это я и без вас понимаю, — ответил я. — А за каким дьяволом мы туда премся?
— Заткнись, — был ответ.
Я молчал почти всю остальную дорогу. Сказал только несколько фраз:
— Раз уж взялись командовать — командуйте.
— Пускай и не знаю, чего мы туда поперлись, но все люблю доделывать до конца.
— Маринушка, пардон, Голубкова, вы своей ножкой жмете мне спину.
На это она ответила трижды:
— Заткнись.
И после третьего раза прибавила:
— Это тебе не нога, Афанасий. Федор мне кое-что одолжил.
Я остановил лошадь только затем, чтобы самому убедиться: это действительно не нога. А она, видать, испугалась и так надавила на автомат, что ствол чуть было не застрял в моих ребрах. Я все равно обернулся и посмотрел на оружие Федора. Хорошая штука. И тогда я сказал:
— Куда едем, Петровна? Пардон, Марья Петровна.
— Едем туда, куда ехали, — отвечала она. — Немного осталось.
Должен сказать, что меня эта новая обстановка не слишком встревожила. Наверное, лучше бы приказали меня связать. Лежал бы я на полу повозки и думал, что возвращаюсь в Рязань.
— Телегу — в сарай, — приказала Марья Петровна, когда мы подъехали к дому Жямайтиса.
Я глядел на избу, когда Раполас с Федором зашли внутрь и внесли ее бывшего хозяина. Я распахнул сарай, поставил телегу, там же привязал лошадь, из-под телеги вытащил револьвер, о котором даже Василий Иванович не имел представления, показал его Марье Петровне и пообещал этот дом защищать как свой, под Рязанью. Она усмехнулась. И я рассмеялся. Она злобно, я искренне.
Но вдруг этот дом стал защищаться от нас.
ИЗ ПИСЬМА МАРИИ ГОЛУБКОВОЙ
Жямайтис был отброшен на два года назад. Когда раскрывается провал такой протяженности, всегда возникает соблазн — прожить его иначе и лучше. Этот провал распахнулся не для меня, но своей жизни у меня не было, только чужая — его и таких же, как он. Поэтому я могу сказать: этот взрыв перечеркнул несколько наших лет. Я теперь была двадцать пятого года рождения и держала в своих руках Жямайтиса и его судьбу.