В первой попытке я его ставила к стенке лицом и стреляла. Не попала ни разу. Он седел на глазах. Ему к лицу седина.
Когда разрешают повтор, надо все восстанавливать в точности или пробовать заново. Это полуживое тело, валявшееся в повозке, не очень меня привлекало.
Тогда я решила устроить судьбу Жямайтиса заново. Взялась его отвезти домой.
Мы приехали, и я сказала: телегу — в сарай. Раполасу и Федору я велела нести Жямайтиса в дом. Сама я уже входила, когда затрещал пулемет. Вылетел Федор, и я оказалась распластана прямо под лестницей. Он нахохлился чуть в стороне и смотрел на меня, обхватив руками колени. Но никого не видел.
Афанасий сказал:
— Разберемся. Поправимое дело.
Он обежал кругом и стал стрелять в окна. А потом с последними стеклянными брызгами сам завалился внутрь.
Я была еще двадцать третьего года и держала в руках автомат. Я открыла дверь и вошла. На полу лежал Раполас весь в крови. Жямайтис крепко спал на кровати, которая была вся усыпана осколками бывших окон, а посреди осколков, между ног у Жямайтиса, сидел Афанасий и шарил по матрасу стволом револьвера.
Под кроватью что-то задвигалось. И револьвер застыл прямо над этим местом.
Это была вторая попытка. Я знала, кто под кроватью. Этого я не могла допустить.
Я ничего не успела бы крикнуть, поэтому подняла автомат и дала очередь в потолок и по стенам. Загремела посуда, с полки посыпались книги. Я стреляла, пока могла… Из-под кровати выбралась маленькая растрепанная старуха. У нее был пулемет, и она его наставила на меня. Это была мать Жямайтиса.
— Не стрелять, — приказала я.
И сама стала крошить все кругом. Я метилась выше ее колтуна, и все, что было выше ее колтуна, пожалело о том, что так высоко вознеслось, потому что теперь оно рассыпалось вдребезги. Я стреляла, пока не вышли патроны.
Тогда эта маленькая, растрепанная старушка швырнула мне под ноги пулемет. Так, как будто это она стреляла. Оружие, когда легло на земле, показалось больше ее.
ИЗ ПОКАЗАНИЙ АФАНАСИЯ ДУШАНСКОГО
— Что, Марья Петровна? — спросил я Марью Петровну, когда снова пролез в окно.
— Что, Афанасий?
— Влипли, похоже?
— Да, — ответила Марья Петровна.
Раполас, не зная, что он в аду, скулил от боли. Я подошел и обследовал дырки в его ногах. Две в левой, две в правой. Его бы надо перевязать.
Мы его перетащили наверх.
— Та баба мне кости укоротила? — поскуливал Раполас.
— Всего-то четыре дырки, — ответил я. — Принесли бы чего-нибудь для перевязки, — крикнул я вниз. — Крови лишится.
— Сами несите, — оттуда ответила Марья Петровна.
Ну и что, принесли, перевязали, сидим с Федором на постели, при Раполасе.
— Раполас, — позвал я. — Можешь ты меня выслушать?
— Ноги болят, что сил нет, — ответил литовец.
— Детей нам с тобой не крестить, — говорю. — Не по душе ты мне. А на вопрос — ответь. Только по правде: зачем мы здесь?
Он зажмурил глаза, чтобы только не отвечать.
— Эй, литовец, — я говорю. — Я тебя к самому Петру-привратнику сопровожу и велю, чтобы ключей тебе не давали. По правде: зачем мы здесь?
— Ждем одного человека, — ответил он, не открывая глаз.
— Любит коньяк в Париже — только и слышали про него. Вот и спрашиваю, зачем мы здесь?
— Был уговор, что придет.
— С кем уговор?
— С Василием.
— У тебя четыре дырки в ногах, — я напомнил. — Не самое лучшее время для шуток. Эй, Раполас, ведь он не придет?
Он кивнул:
— Не придет.
Мы были интересная троица. Федор, сидевший рядом со мной, вообще без понятия. Я, который что-то такое соображал, но общей картины не видел. И Раполас, — он-то все знал, но скупился сказать в открытую. Троица, располагавшаяся под нами, была еще интересней.
9.
Мне она говорит: “Не надо морщиться”. Молочница изучает пальцами мой лоб, расправляет морщины и говорит:
— Не надо морщиться.
Но я вижу то место на окраине леса, мы там сидели, тогда приехал Каспяравичюс и сказал: “В Корею”. Впустую прошли два с половиной часа.
— Ничего не случилось, — говорит Молочница.
— Неудобно, — я отвечаю.
— Подсуньте сена.
— Перед людьми, — объясняю я. — Что подумают.
Она отнимает руку и приподнимает бровь.
— Так странно.
— Очень, — я начинаю злиться.
— У вас орлиное зрение, я вот людей не вижу.